На следующее утро я сажусь в машину и направляюсь на север. По дороге я прокручиваю в голове всю имеющуюся информацию. Остаток понедельника я провела изучая данные и обзванивая людей, чтобы выяснить, как Мия проплыла по озеру. Чем лучше я подготовлюсь к встрече с Маккензи, тем лучше. Я использовала Google Maps, чтобы отметить все жилые объекты на озере в радиусе пяти миль от Святой Агнессы. Затем с помощью инструмента обратного поиска адресов нашла жителей этих домов и номера их телефонов. Как только у меня появился полный список, я поочередно связалась с каждым, выясняя есть ли у кого-нибудь камеры, направленные на озеро, и если да, то зафиксировали ли они лодки, проплывавшие мимо в ночь исчезновения Мии. Успеха было ровно столько, сколько обычно в этом расследовании – большинство звонков остались без ответа. Вот что больше всего бесит в сроках, установленных Мэдлин. Если бы у меня было достаточно времени, я бы могла неделями стучаться в двери домов, с жильцами которых не удалось поговорить по телефону, пересмотреть записи и, возможно, мельком увидеть лодку. Но вместо этого я сижу на телефоне и надеюсь на чудо.
У многих из тех, кто все же взял трубку, камер не оказалось. У тех, у кого были, они чаще всего не смотрели на озеро, потому что грабители не приплывают на лодках. Если у человека есть лодка, ему незачем промышлять грабежом. Я нашла одного парня с потрясающим именем Бенджамин Смайли III, у которого камера направлена на озеро, но выяснилось, что он сейчас «плавает у берегов Италии», поэтому не может проверить отснятый материал. Он заверил меня, что просмотрит запись онлайн, когда вернется, но я сомневаюсь. Как я уже говорила, суть детективной работы в том, чтобы вычеркнуть все ненужное из списка. Так что я официально вычеркиваю его. Возможно, Бенджамин Смайли III удивит меня, но я на это не рассчитываю. Мои ответы находятся в Святой Агнессе и театре Диониса.
По мере того, как я веду машину, недовольство растет. Томас Маккензи поговорит со мной, нравится ему это или нет. Я выезжаю на шоссе I-87 и жму на газ. Над головой продолжают сгущаться темные тучи, непрерывно льет дождь. Даже погода мешает мне добраться до приюта. Во время ливня окраины Нью-Йорка – унылое место. Старая промышленная пустошь, застывшая во времени.
Сегодня утро вторника, поэтому движение на дорогах плотное. Я делаю все возможное, чтобы пробраться сквозь толпу машин, но даже у моих возможностей есть предел. Я запускаю свой лучший EDM-микс на Spotify, чтобы прочистить мозги, но мысли постоянно возвращаются к делу. Меня наняли, чтобы я нашла ответы, но я нахожу только вопросы. Что такое театр Диониса? Что скрывает Маккензи? Что еще скрывает Мэдлин? Кто еще в этом замешан? Мой мозг работает на холостых оборотах, как двигатель на нейтралке, и застревает на месте, как поток машин передо мной.
К счастью, после тридцати минут раздумий звонит телефон, и я вижу, что это детектив Ритер. Следуя его просьбе, я не звонила ему с тех пор, как в последний раз была в Лейк-Джордже. Я хотела остаться с ним в хороших отношениях на случай, если мне действительно понадобится его помощь. Прежде чем поднять трубку, я коротко помолилась о наличии хороших новостей.
– Бобби Ритер, пожалуйста, скажи, что у тебя есть что-то хорошее.
В трубке раздается нервный смешок.
– Что, даже без «привет, как дела»?
– Извини. Привет. Как дела?
– Слишком поздно. Но у меня правда есть кое-что интересное. Было бы лучше обсудить это лично. Какое у тебя расписание на эту неделю? – хрипло спрашивает детектив.
– Похоже, это мой счастливый день, потому что я как раз направляюсь в Лейк-Джордж.
– В самом деле? Зачем? – У него срывается голос, и я чувствую, как губы расплываются в улыбке.
– Расскажу, когда встретимся.
– Хорошо, жду с нетерпением. Во сколько примерно ты приедешь?
– К часу.
– Хорошо, встретимся у участка. Нам лучше поговорить на улице.
В нем есть что-то милое. Когда я разговариваю с ним, то вспоминаю прежние времена: тогда я еще думала, что быть частным детективом – это весело. Я представляла, что, вполне вероятно, встречу симпатичного полицейского и мы сможем вместе разгадывать тайны. Знаю, банально, но иногда у юной девушки именно такие мечты.
К тому времени, как я подъезжаю к полицейскому участку, уже полдень, но на улице как будто сгущаются сумерки. Здесь дождь еще не начался, но надвигается. Ледяной ветер пронизывает меня насквозь. Бобби ходит туда-сюда, покуривая сигарету с фильтром, и, похоже, не замечает холода. Он положил одну руку на поясницу, и его маленькое брюшко выступает над поясом. Увидев меня, он приветственно машет мне рукой.
От него исходит энергетика актера Джеймса Дина.
– Ты привезла чудесную погоду, – говорит Бобби, указывая на мрачное небо над нами.
Я пожимаю ему руку и ощущаю, насколько она грубее по сравнению с рукой Эндрю. По-настоящему мужская рука.
– Да, кажется, она следует за мной, куда бы я ни пошла. Может, зайдем внутрь?
– Через минуту. Давай прогуляемся. Я хотел сначала поговорить.
– Мы ведь больше не пойдем в то кафе, правда? Не думаю, что смогу и дальше выносить пристальные взгляды официантки. У меня было такое чувство, будто я на свидании под присмотром матери.
Бобби издает негромкий смешок, но его губы едва двигаются.
– Сегодня никакого кафе. Можем пройтись по кварталу.
Я скрещиваю руки на груди – мужчина серьезен. Мы гуляем, и я осматриваюсь. Окрестности полицейского участка представляют собой скопление скромных коттеджей за штакетниками. Гораздо скромнее, чем роскошные особняки на берегу озера. Осень быстро сменяется зимой, и разноцветные листья на деревьях цепляются за ветки изо всех сил. Улицы пусты из-за надвигающейся грозы, поэтому мы с Бобби прогуливаемся по середине дороги. В округе царит тишина, нарушаемая только мягким хрустом под ногами.
– Итак, в чем дело?
– Не уверен, что тебе стоит продолжать заниматься этим делом.
Он пристально смотрит на меня темно-карими глазами, и я замечаю покраснение в уголках и мешки под ними.
– Почему?
Он снова затягивается и при каждом шаге ударяет ногой по земле, подыскивая нужные слова. Детектив проводит языком по обломку переднего зуба.
– Я бы хотел дать тебе простой ответ, но не могу. Однако все, что связано с этим делом, говорит мне о надвигающейся опасности.
Он поднимает глаза к небу. Я чувствую запах дыма от камина. Я кладу руку ему на плечо, пытаясь заставить посмотреть на меня. Оно костлявое. Он худее, чем кажется.
– Что ты имеешь в виду?
– Похоже, никто не хочет, чтобы дело было раскрыто. Это лучшее, что я могу сказать. Каждый раз, когда я прошу выделить дополнительные ресурсы для расследования, шериф отказывает. Любой, с кем я пытаюсь побеседовать, либо не соглашается, либо игнорирует меня. Я вспоминаю дела о других пропавших девочках, те, которые вообще открывали, и вижу в них одно и то же: формальное расследование без каких-либо последующих действий. Вчера я пожаловался нескольким своим коллегам, и они сказали мне, что я должен сосредоточиться на других делах.
– Что ты хочешь сказать? Думаешь, департамент шерифа замешан?
Мужчина снова затягивается и выпускает дым изо рта, словно тушит свечу. Мы проходим мимо маленького желтого коттеджа с золотистым ретривером у окна, который выглядит таким же растерянным, как и я.
– Даже не знаю, что хочу сказать. Сложнее всего то, что все их слова – правда. У нас ограниченные ресурсы, поэтому вполне логично, что мы не должны тратить их на поиски девочки, которая по всем признакам сбежала сама. А приют Святой Агнессы – это учреждение, которое принесло много пользы, поэтому никто не хочет, чтобы из-за какого-то расследования его закрыли. Но я не могу отделаться от ощущения, что все они лучшие друзья директора, которые просто хотят замять это дело. Все, что я знаю, – оно не дает мне уснуть.
Друзья директора.
Маккензи призраком следит за этим расследованием. Теперь я понимаю, насколько Бобби одинок. Он хороший полицейский, пытающийся найти Мию, но он словно на необитаемом острове: не знает, кому доверять, и, что самое страшное, я тоже не знаю. Мы сворачиваем направо на следующей улице. Дым от камина, который я учуяла ранее, поднимается из трубы песочного цвета дома в тюдорском стиле, расположенного дальше по дороге.
– Да, я понимаю. С тех пор как я начала это расследование, у меня такое чувство, что я борюсь со связанными за спиной руками. Даже Мэдлин Хэмсли, которая наняла меня, черт возьми, не хочет рассказать мне всю историю.
Бобби останавливается как вкопанный. На дорогу перед нами сыплются листья.
– Что значит «Мэдлин не хочет рассказывать тебе всю историю»?
Я спорю сама с собой о том, насколько можно ему доверять. До сих пор он был просто полезен, но я давным-давно поняла, что в этом бизнесе ни на кого нельзя положиться. К несчастью, у меня мало времени на эту загадку, поэтому нужна любая доступная помощь. Иногда единственный выход – это довериться и надеяться.
– Ладно. Но это останется между нами, хорошо? Эту информацию нельзя приобщать к материалам дела или рассказывать коллегам.
Детектив поднимает правую руку, и я впервые вижу, как его ястребиный нос морщится, а рот расплывается в искренней улыбке.
– Клянусь.
Я улыбаюсь в ответ и на мгновение забываю об Эндрю.
– Мэдлин не крестная Мии. Она ее мать.
Бобби тут же закашливается дымом.
– Что?! Как?!
Он оглядывается, как будто думает, что объяснение вот-вот выскочит из-за кустов.
– Она забеременела после колледжа, а это позор для всей семьи. По-видимому, Маккензи сказал, что возьмет Мию в дом Святой Агнессы и сохранит все в тайне.
Бобби проводит рукой по ежику своих волос, переваривая новые сведения. Через несколько секунд он хватает меня за плечи и дружески встряхивает.
– Хейзел, ты гений. Это многое объясняет.
Он продолжает идти вперед, не обращая на меня внимания. Я стараюсь не отставать от него, задаваясь вопросом, что именно делает меня гением в его глазах.
– Каким образом это многое объясняет?
Мужчина ускоряет шаг и взмахивает руками при каждом слове. Я держусь на приличном расстоянии, чтобы не получить удар зажженной сигаретой в лицо.
– В самом начале я провел стандартное предварительное расследование в отношении семьи Хэмсли, поскольку большинство детей похищают члены семьи или знакомые жертвы. Сначала я не думал, что найду хоть какие-то зацепки. Хемсли живут в Лейк-Джордж на протяжении нескольких поколений. У них нет ни судимостей, ни записей о жестоком обращении, ни каких-либо семейных споров или споров об опеке.
– Да. Правда, ходят слухи, что они зарабатывали деньги на незаконной торговле во время сухого закона. Но какое отношение это имеет к делу?
Мы снова поворачиваем направо и двигаемся обратно к участку. Навстречу идет пожилой джентльмен в плаще и с дружелюбно выглядящим бульдогом. Бобби машет ему рукой, но понижает голос, чтобы его не услышали.
– Хэмсли уже много лет являются крупными спонсорами Святой Агнессы. Конечно, богатые люди постоянно жертвуют на благотворительность, поэтому я не придавал этому большого значения. Но если Маккензи хранит этот секрет, то они в его власти. Он мог вымогать у них деньги.
– Думаю, это возможно, но я не понимаю, как это поможет нам найти Мию.
Бобби одаривает меня улыбкой чеширского кота.
– Вот почему я позвонил тебе. Я обнаружил кое-что еще: у семьи Хемсли есть трастовый фонд, открытый на имя Мии. Когда я впервые узнал об этом, мне это показалось немного странным – создавать трастовый фонд для крестника, но у богатых свои причуды. Однако если Мия – дочь Мэдлин, в этом гораздо больше смысла.
– Согласна, но я все еще не понимаю, как это поможет.
Бобби грозит мне пальцем.
– Какая ты нетерпеливая. Выяснилось, что если Мия умрет, то Мэдлин получит свою долю траста.
Теперь моя очередь замереть. В голове роятся всевозможные варианты. Если Мэдлин выиграет от убийства Мии, то она – главная подозреваемая. Но тогда…
Ритер прерывает мои размышления:
– Все правильно, но, если Мэдлин убила Мию из-за денег, зачем ей нанимать тебя и других детективов?
Я подбираю с земли влажную веточку. Когда я держу что-то в руках, мне лучше думается. Мы продолжаем идти, а наши шестеренки продолжают вращаться. В голову приходит безумная мысль, но, если не выскажусь, я взорвусь.
– Может быть, она убила Мию, но слишком хорошо замела следы?
Мужчина морщится.
– В смысле?
– Представь: Мэдлин убивает дочь и прячет тело. Но прячет слишком хорошо, так, что ни полиция, ни нанятые ею частные детективы ничего не находят. Итак, теперь нет доказательств того, что Мия мертва, и ее списывают как очередную беглянку. А это значит, что Мэдлин не может получить деньги.
Бобби тушит сигарету на земле носком туфли, затем подбирает окурок и кладет его в карман. Думаю, это лучше, чем мусорить. Он задумчиво качает головой и смотрит на участок впереди.
– Не знаю, не знаю. Довольно смелая авантюра. Не похоже, что Мэдлин приезжала незадолго до исчезновения Мии. И ради бога, это ее дочь.
– Да, дочь, которую она отдала Томасу Маккензи при первой же возможности. Может, они в сговоре?
Он кивает и ничего не возражает. Мы возвращаемся на парковку перед полицейским участком. Ритер лавирует между машинами и постукивает рукой по припаркованному у входа внедорожнику, давая мне понять, что возвращается на работу. Я хватаю его за руку. Не хочу упустить этот кладезь информации. Я бросаю на него самый ласковый взгляд, на который только способна.
– Как думаешь, есть ли хоть какой-то шанс, что ты сможешь скопировать то, что нашел о Мэдлин и семействе Хемсли?
Он закатывает глаза и прикусывает нижнюю губу.
– Я знал, что ты спросишь.
– Пожалуйста. Последняя просьба, честно. – Это определенно не будет последней просьбой.
Мужчина смеется, как будто думает о том же, и указывает на вход.
– Заходи, согрейся, а я быстренько сделаю тебе копию.
– Ты хороший человек, Бобби Ритер.
Мы заходим в участок, и он указывает мне на одно из кресел в зале ожидания. Вялая администратор поднимает взгляд от телефона и одаривает меня вымученной улыбкой. Интересно, как она вообще сюда устроилась.
– Вернусь через минуту, – говорит Бобби.
Я сижу в вестибюле и жду, пытаясь осмыслить только что полученную информацию. Может ли Мэдлин Хэмсли быть убийцей? Мне все еще трудно такое вообразить, но нейроны возбуждаются от возможных вариантов. Могла ли она сделать это в одиночку? Нет. Ей понадобилась бы чья-то помощь. Я не могу представить, чтобы Мэдлин в одиночку убила дочь, а затем избавилась от трупа. Она едва может сесть на грязный стул у меня на кухне. Может, Маккензи планировал помочь ей и затем поделить деньги на двоих? Возможно, но я не могу отделаться от мысли, что это неправильно. Мэдлин мне не нравится, но ее тревога о судьбе дочери казалась искренней, и я просто не представляю ее убийцей. А Маккензи – семидесятилетний мужчина. В голове не укладывается, что он шныряет повсюду, избавляясь от тел воспитанниц. И ни одна из этих версий не объясняет пропажу других девочек. Должно быть что-то еще. Часы в вестибюле тикают, и я вспоминаю, что срок, установленный Мэдлин, истекает. Продолжая размышлять над делом, я обвожу взглядом комнату ожидания: на стенах висят фотографии полицейских из управления шерифа. Вот и сам шериф, у которого большое круглое лицо, усы и ярко-красные щеки, как у Санта-Клауса без бороды. А вот Бобби, который удивительно красив в полном обмундировании. Угораздило же меня познакомиться с двумя привлекательными мужчинами за одну неделю, когда годами я бродила по пустыне. Дождь льет как из ведра. Я продолжаю рассматривать снимки других копов, с которыми никогда не встречалась, и в какой-то момент я вижу знакомое лицо. Злобное лицо.
Человек со Шрамом! Мужчина, который угрожал мне в переулке. Я никогда не забуду этот неровный шрам, тянущийся от подбородка вниз по шее. Я никогда не забуду, как лезвие ножа касалось кожи.
Он полицейский.
Он работает с Бобби.
А прямо рядом с ним висит фотография Зомби. У меня перехватывает горло. Я задыхаюсь.
Я вцепляюсь в подлокотники кресла и оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, не заметил ли кто-нибудь мою панику, но офис шерифа продолжает работать как ни в чем не бывало.
Мне нужно убираться отсюда.
Я поднимаюсь, и администратор, прищурившись, смотрит на меня.
– Я кое-что забыла в машине. Вернусь через секунду, – говорю я.
Она бросает на меня оценивающий взгляд, будто не верит, но через мгновение возвращается к телефону. Я выхожу из участка и глубоко вдыхаю холодный воздух, пытаясь успокоиться, но меня охватывает ужас. Я без оглядки бросаюсь к автомобилю. Мне просто нужно уехать. Я запрыгиваю на водительское сиденье и нажимаю на акселератор. Шины визжат по мокрому асфальту, когда я вылетаю со стоянки.
Я не знаю, куда направляюсь, но здесь я точно не могу оставаться.