Я просыпаюсь на диване Эндрю и вижу ослепительный рассвет. Мы оба заснули, не закрыв жалюзи, так что утренние лучи беспрепятственно проникают в окна. Я протираю глаза, чтобы прогнать сон, и смотрю на мужчину. Он так невероятно красив, что даже сейчас выглядит привлекательно, как в рекламе компании по производству матрасов, где парень спит, а у него по-прежнему идеальная прическа. Сильная, округлая линия подбородка переходит в шикарные скулы, россыпь крошечных веснушек – это несовершенство, которое создает совершенство. Этого почти достаточно, чтобы я забыла о том, что он весь день ничего не делает. Я ловлю свое отражение в окне и вспоминаю, что у меня проблемы. Тушь вокруг глаз растеклась, а волосы трагически блестят. Мне нужно выбежать отсюда до того, как он проснется, иначе он начнет гадать, что за вурдалака впустил в дом. К тому же мне нужно на работу. Осталось всего пять дней до того, как Мэдлин уволит меня, а я еще очень далека от раскрытия дела.
Я тихо собираю свои вещи и оставляю записку, в которой благодарю Эндрю за чудесный вечер. Когда я ухожу, он на мгновение открывает глаза и произносит слова, которые все надеются услышать после подобной ночи:
– Поужинаем на этой неделе?
Я с улыбкой киваю и удаляюсь. Я выхожу из его дома, и у меня такое чувство, будто я путешествовала во времени. Неужели я только что была с этим мужчиной-моделью в безупречном пентхаусе? Не слишком ли поздно вернуться и попрощаться с прошлой жизнью?
Телефонный звонок возвращает меня к реальности. Я смотрю на экран, но в этом нет необходимости. Я знаю, кто это.
– Здравствуйте, Мэдлин, – говорю я сквозь стиснутые зубы, словно жду ее звонка в шесть тридцать утра в понедельник.
– Хейзел, вы что, не спите? – Она никогда не упускает возможности съязвить.
– Да, представьте себе. Чем могу помочь?
– Просто хочу напомнить, что сегодня в восемь утра у нас встреча.
Дерьмо. Поглощенная мыслями об Эндрю, я совершенно забыла об этом.
– Да, конечно. Увидимся в офисе.
– Замечательно.
Мэдлин вешает трубку, не прощаясь.
Я бегу домой, принимаю душ, переодеваюсь и в половине восьмого сворачиваю на Кортландт-элли. Ни за что на свете я не позволю Мэдлин прибыть раньше меня. Я сворачиваю за угол и вижу место, где на меня напал Человек со Шрамом, и все возвращается. Страх быть убитой. Стыд за то, что я ничего не сделала, только плакала, как маленькая девочка. В желудке поднимается желчь.
Я преодолеваю два лестничных пролета и распахиваю дверь туалета в коридоре. Я добегаю до кабинки как раз вовремя. Меня рвет, и я чувствую запах вчерашнего вина. Как ни странно, я чувствую себя хорошо, как будто избавляюсь от мучившего меня со вчерашнего дня беспокойства. Через несколько минут и после нескольких приступов рвоты я готова идти. Я бросаю в рот пластинку жевательной резинки и брызгаю водой на лицо.
Когда я открываю дверь ванной и выхожу в коридор, я слышу низкий, властный голос:
– Вы опять перепутали день с ночью, Хейзел?
Клянусь, эта женщина – мое проклятие. Когда бы мне ни было плохо, она всегда рядом. Как будто у нее есть устройство для отслеживания моих действий, и всякий раз, когда я на самом дне, она получает сигнал тревоги и появляется. Как джинн, но только ты не трешь лампу, а просто чувствуешь себя дерьмово. Я снисходительно ухмыляюсь.
– Нет, похоже, съела что-то не то.
Брови женщины приподнимаются, и если бы не ботокс, то на лбу у нее появились бы морщинки.
Я открываю дверь в кабинет и впускаю Мэдлин. Мы обе сидим в тишине, пока я открываю файл с делом на компьютере. Все еще не уверена, стоит ли мне рассказывать о вчерашней встрече с бандитами. С одной стороны, я хочу, чтобы она знала, через что мне приходится проходить, чтобы раскрыть это дело; с другой – я уверена, что ей будет все равно и она не станет помогать.
– Итак, вы нашли что-нибудь еще об этом театре Диониса? – начинает Мэдлин и приподнимает бровь, ожидая, что у меня ничего не будет.
– Вообще-то, да.
Она выпрямляется в кресле и заправляет вьющиеся светлые волосы за ухо.
– Да?
– Я нашла что-то похожее на бывшее помещение театра в Швейном квартале.
– Бывшее помещение? Какая нам от этого польза?
Для каждого решения у Мэдлин есть проблема.
– Пользы много, потому что я нашла веб-сайт театра.
– И что?
– И я надеюсь, что это приведет нас к тому, кто во всем виноват, кем бы он ни являлся.
Женщина усмехается и всплескивает руками.
– Надеетесь? Почему вы надеетесь? Насколько сложно прочитать информацию на веб-сайте?
Интересно, она всех считает такими глупыми или только меня.
– Прочитать несложно, если только сайт не защищен паролем. Или, может, у вас есть какие-то навыки взлома, о которых я не знаю?
Я вбиваю адрес в поисковую строку и поворачиваю к ней экран. Она краснеет и постукивает тонкими пальцами по столу.
– Ну? И какой пароль? – спрашивает она. Чем больше она волнуется, тем яростнее становятся ее жесты.
– Пока не знаю, Мэдлин. – Ее имя звучит ругательно.
На ее шее вздувается вена, она встает и меряет шагами комнату. Каблуки стучат по полу. После нескольких секунд пыхтения она поворачивается и тычет в меня пальцем.
– Клянусь, Хейзел, вы такая же никчемная, как и остальные.
Вот и все. Я слишком долго ее терпела.
– В чем, блядь, твоя проблема? – шиплю я, поднимаясь из-за стола.
– Прошу прощения?
– Ты меня слышала. В чем, блядь, твоя проблема, Мэдлин? С нашей первой встречи ты буквально не слезаешь с меня. И все же, насколько я могу судить, я единственный нанятый сыщик, который добился каких-либо результатов. И что я получаю за свои усилия? Нескончаемый поток грязи и угрозы от незнакомых мужчин!
Мэдлин усмехается.
– Угрозы? Какие угрозы?
– О, хочешь сказать, что не знала? А я думала, ты все знаешь. Да, вчера прямо возле этого офиса ко мне подошли двое мужчин, приставили нож к горлу и сказали держаться подальше от этого дела. Есть идеи, почему это могло произойти?
Она подносит руку ко рту и делает шаг назад, и на секунду я замечаю еще одну трещину в ее облике. Но сквозь эту трещину я вижу не гнев или удивление, а печаль. Я хочу пожалеть ее, но я так зла, что не могу заткнуться.
– Почему ты вообще так трясешься из-за Мии? Она всего лишь твоя крестница. У тебя даже не хватило порядочности приютить девочку после смерти родителей, а теперь ты внезапно интересуешься тем, что с ней случилось. Возможно, если бы ты заботилась о ней, ну, не знаю, хоть когда-нибудь, мы бы сейчас ее не искали?
Я хлопаю ладонью по столу.
Пальцы Мэдлин сжимаются в кулаки, и на мгновение мне кажется, что она собирается меня ударить. Затем ее лицо искажается, и из глаз брызжут слезы. И это не сдерживаемые слезы печали, это неприкрытые слезы разбитого сердца. Я так потрясена этим неожиданным проявлением человечности, что сначала замираю, но потом у меня хватает здравого смысла достать несколько салфеток из коробки. Я обхожу стол и хочу вручить их ей, но Мэдлин снова удивляет меня. Она поднимает руки, чтобы обнять меня.
Я обнимаю ее в ответ. Костлявое тело сотрясается от рыданий. Женщина плачет так сильно, что у меня намокает блузка. Через минуту Мэдлин отпускает меня и садится обратно. Ее идеальный макияж испорчен, тушь течет по щекам. Впервые она похожа на человека.
Я возвращаюсь к своему креслу и протягиваю ей еще салфеток. Она вытирает щеки и нос, а затем смотрит мне в глаза. Прежней деловой Мэдлин больше нет, и я могу представить, какой она могла быть до того, как создала себе этот ложный образ.
– Мне так жаль, что это случилось, Хейзел. Как думаешь, почему эти люди напали на тебя?
– Я как раз собиралась задать тебе тот же вопрос. Все, что я знаю: они хотели, чтобы я перестала искать информацию о театре Диониса. Ты уверена, что ничего об этом не знаешь?
– Клянусь. Пока ты мне не рассказала, я никогда в жизни не слышала о нем. – Она замолкает и промокает подводку салфеткой. – Но есть кое-что, что ты должна знать. – Она крутит кольцо с сапфиром на правой руке.
– Слушаю, – говорю я, боясь того, что сейчас прозвучит.
– Мия – не моя крестница. Она моя дочь.
Эта новость обрушивается на меня как гром среди ясного неба. Я откидываюсь на спинку стула и ударяюсь головой о стену.
– Что?!
– В колледже я играла в теннис. Там был мальчик. – При воспоминании об этом ее лицо светлеет. – Он был красивым. Высокий, сильный, потрясающий теннисист. Все девчонки в команде, включая меня, были без ума от него. Однажды, незадолго до выпуска, он спросил, не хочу ли я улизнуть и пойти на пляж. Ну, слово за слово… Учебный год закончился. Я вернулась домой из колледжа, и через несколько недель меня начало подташнивать по утрам.
Я должна это записать, но слишком потрясена тем, что слышу. Это определенно не та Мэдлин, которую я знала.
– Ты рассказала родителям?
Она прикусывает нижнюю губу.
– Вариантов не было. Меня сильно тошнило, поэтому мама сложила два и два.
– Как она отреагировала?
– Она была подавлена. Отчитала меня за глупость, сказала, что я погублю имя нашей семьи.
Я думаю о своей матери и о том, что сделала бы она. Страшно от одной только мысли. Хорошо, что я избежала незапланированной беременности.
– Что случилось потом?
– Следующие восемь месяцев я провела взаперти в доме родителей. Они были строгими католиками, поэтому о прерывании беременности не шло и речи. Мать настаивала на рождении ребенка, а отец постоянно работал и во всем с ней соглашался. Сначала они собирались оставить малыша у себя и сказать людям, что это их. Матери было двадцать два, когда она родила меня, так что это было возможно. Вот тогда-то мне и пришлось шокировать их еще раз.
Я прижимаю ладони к щекам.
– Сказать им, что отец темнокожий?
– Да.
Весь образ Мэдлин разлетелся на миллион кусочков за пять минут. В этой женщине гораздо больше глубины, чем я когда-либо думала.
– Полагаю, родители были не самыми просвещенными людьми?
– Мягко сказано. Моя мама ярая расистка. Мысль о том, что в семье может быть чернокожий ребенок, была для нее совершенно немыслима.
– И что же ты сделала?
– Думала о том, чтобы просто родить и сбежать, но у меня не хватило духу. К тому же они сказали, что в таком случае откажутся от меня. Я только что закончила колледж и всю жизнь находилась в изоляции, поэтому не знала, как жить самостоятельно. Мама сказала, что обо всем позаботится, и я, как идиотка, позволила ей. Они с Томасом – старые друзья. Он сказал, что может помочь.
– Томас?
– Маккензи.
– Томас Маккензи сказал твоей матери, что может взять Мию к себе и сделать вид, что она сирота?
Мэдлин опускает голову, и ее голос срывается.
– Да. Каждый визит к Мии был мучением. Мы ходили в город и покупали мороженое, и ее милая улыбка напоминала меня прежнюю. Меня убивало то, что я не сказала ей, не забрала ее из этого ужасного места. Но я лгала так долго, что боялась: если она узнает правду, то никогда не простит меня. Когда она исчезла, мне показалось, что Бог наказал меня, сказав: «Ты бросила ее, а теперь она бросит тебя». Это мой шанс все изменить. Все исправить.
– Погоди, я не понимаю. Я навела о вас справки. Записей о рождении не было. Вы оформили свидетельство о рождении тайно?
– Да, она получит к нему доступ, когда ей исполнится восемнадцать, но до тех пор оно остается в тайне.
– А как же дом Святой Агнессы? Обычно, когда опека над ребенком переходит из рук в руки, к оформлению документов представляются определенные требования. Ну, дело в опеке и все такое.
Она прочищает горло и убирает с лица платиновые волосы.
– Ты удивишься, но все проще, чем ты думаешь. Когда Мия была маленькой, мама прочитала в газете, что в автокатастрофе на шоссе I-87 погибла семья Росс. Отсюда взялась фамилия Мии. Таким образом, между нами не было очевидной связи, и если бы кто-то поинтересовался родителями, то нашлось бы объяснение. Затем Томас записал ее в школу Святой Агнессы под той же фамилией и сказал персоналу, а в после и Мие, что она сирота. Это было почти то же самое, что отдать ребенка в школу-интернат, но в таком юном возрасте, что он ничего не помнит о родителях. Мы никогда официально не объявляли ее сиротой и не оформляли опекунство, поэтому не было никаких документов или взаимодействия с органами опеки. Мы просто вычеркнули ее из своей жизни. Это печально, правда, но если никто не жалуется, то никому и дела нет до того, что происходит с ребенком.
– Мне нужно это свидетельство о рождении.
– Конечно.
– Почему ты об этом не сказала?
Мэдлин поднимает голову, и я снова вижу ее упрямый взгляд.
– Это позор для семьи. Я не могу так поступить. Никто не должен знать.
– А отец Мии? Ты ему рассказала?
– Нет, не рассказала. Мать не хотела, чтобы он был рядом.
Меня охватывает сочувствие. Я не разобралась в Мэдлин. Раньше я считала ее надменность отражением ограниченности – признаком женщины, которая не заботится ни о чем, кроме своего положения в обществе и себя. Но это защитный механизм, ограждающий ее мягкую сторону, которая всегда стоит на втором месте. На первом – интересы семьи. Никто никогда не вступался за нее. Возможно, пришло время это изменить.
Я вскакиваю со стула и начинаю собирать сумку. Женщина встает, ее взгляд бегает.
– Куда ты?
Я закидываю сумку на плечо.
– Домой. Мне нужно уладить кое-какие дела, а завтра я поеду в Лейк-Джордж и буду стучать в дверь Маккензи, пока он меня не впустит. Я помню, ты считаешь его святым, но он определенно знает больше, чем показывает. – Я кладу руку ей на плечо и вывожу из офиса. – Мы раскроем это дело.