Проглотив вторую тарелку лапши и пару слоек с кремом от Beard Papa, я удаляюсь в свою комнату, чтобы заняться кое-какими исследованиями. Как бы странно это ни звучало, лучше всего я справляюсь с работой в постели с ноутбуком на коленях. Думаю, это напоминает мне о доме, когда в предрассветные часы я сидела на двуспальном матрасе и занималась, время от времени бросая взгляд на постер с Джастином Тимберлейком, чтобы набраться сил. Кристина, как правило, уже закончившая с домашкой, болтала с очередным парнем. Каким-то образом она и училась лучше меня и была популярнее. У меня была не самая замечательная жизнь, но я была дома.

Пока я читаю все статьи или просто упоминания о девочках, пропавших без вести в Святой Агнессе за эти годы, за окном льет дождь и гремит гром. Я открываю программу для ведения дел и подписываю имя, фотографию и возраст каждой воспитанницы, а также любую информацию о семье, которую могу найти в поисковых системах и других базах данных, к которым имею доступ. У большинства девушек нет никакой связи друг с другом, и, похоже, общих черт тоже. Обычно в действиях серийных преступников можно выявить какую-то закономерность: все жертвы темнокожие, или все худышки, или что-то еще. Но не в этом случае.

Здесь белые девушки, темнокожие, латиноамериканки; девушки с прямыми волосами и кудрявыми, блондинки, брюнетки, рыжие. Единственное, что их объединяет, – Святая Агнесса.

Я сжимаю челюсти и потираю лоб.

Пропавшие взрослые оставляют след. Есть записи об автомобилях, телефонных разговорах, кредитных историях, друзьях. Как-то раз я нашла человека в тот же день, что меня наняли.

С детьми сложнее – они слишком юны, чтобы оставить цифровой след, а с сиротами еще хуже. Тем не менее, читая статьи и просматривая базы данных, я нахожу друзей семьи или родственников. Возможно, они знают что-то, что скрывается за этим фасадом. Я добавляю их в файл, в верхней части которого расположена фотография улыбающейся Мии. Глядя на этот снимок, я вспоминаю ее в видео с концерта, где она поет о том, как смотрела в окно и задавалась вопросом, все ли с ней в порядке.

Я точно не задаюсь вопросом, все ли с ней в порядке. Уверена, что нет. Прошло слишком много времени. Слишком много улик стерто. В моей системе ведения дел есть матрица разрешимости, которая оценивает вероятность успеха расследования на основе введенных данных. На экране высвечивается результат в десять процентов. Обычно у меня около восьмидесяти или девяноста.

Я смотрю на часы. Сейчас два часа ночи, и действие «Ред Булла» заканчивается. Судя по отсутствию звуков стрельбы из Call of Duty из гостиной, можно понять, что Кенни уже закончил играть. Мне нужно лечь спать, но у меня есть десятипроцентный шанс и восемь дней до истечения установленного Мэдлин Хэмсли срока. Со сном придется подождать.

Столкнувшись с таким количеством пропавших девочек, я невольно вспоминаю. Она была убеждена, что похитители детей прячутся за каждым углом. То, что она смотрела все полицейские сериалы, от «CSI: Место преступления» до «Закона и порядка», только усугубляло ситуацию. Она никогда не позволяла нам играть с соседскими детьми, если рядом не было ее самой или кого-то из взрослых. Сестра не возражала. Думаю, ей нравилось такое внимание. Но для меня, прирожденного исследователя, это было невыносимо. К счастью, с нами жила бабушка. В душе она была похожа на меня – предприимчивая, любопытная, – но из-за возраста и культурных особенностей она так и не получила шанс осуществить свои мечты. Когда моя мама уходила по делам, а папа работал в магазине, она отводила меня в сторонку и говорила, что я сильная и умная и когда-нибудь чего-то добьюсь. Каждый Новый год, согласно корейской традиции, мы кланялись нашим старшим, выказывая уважение и желая всего наилучшего, а они дарили нам наличные в маленьком шелковом мешочке. Она всегда давала мне немного больше, чем Кристине, и прижимала дрожащий палец к губам – это был наш секрет. Теперь ее нет, и я скучаю по ней каждый день, особенно когда меня охватывают мамины страхи. Я смотрю на лица пропавших девушек, которые, вероятно, больше не вернутся, и не могу не задаться вопросом: а не была ли моя мама права.

Как только список воспитанниц и связанных с ними контактов заполнен, я открываю справочный файл и выписываю все детские приюты в стране, которые похожи по размеру и охвату на Святую Агнессу, а также контактную информацию по ним. Судя по тому, что я уже узнала, побеги – не редкость. Из одного большого, плохо финансируемого и не укомплектованного персоналом социального приюта во Флориде за один год сбежало двести пятьдесят детей. Двести пятьдесят! Какой-то вокзал, а не приют. Но Святая Агнесса – это не временное убежище, и у него определенно нет недостатка в ресурсах.

Однако, чтобы вернуться к доктору Маккензи, я должна быть уверена. Я отправляю несколько электронных писем в другие детские дома, уточняя, как часто у них случаются побеги воспитанников. Не забываю назначить рассылку на утро – не хочу выглядеть психопаткой, которая в три ночи спрашивает о сбежавших девочках.

После десятого электронного письма у меня слипаются веки. Я выключаю ноутбук и бросаю его на пол рядом с кроватью. Сегодня ночью я точно буду спать в одежде. Я укрываюсь тяжелым одеялом и протягиваю руку, чтобы выключить прикроватную лампу, когда замечаю полученную от Пенни фотографию Мии. Я едва вижу, я так устала, но любопытство сильнее. Переворачиваю снимок и снова смотрю на оттиск со смеющимся бородачом. Пенни зачем-то мне его дала, пусть и была слишком напугана, чтобы объяснить причину.

Я достаю телефон и открываю Google Lens, который позволяет сделать снимок, а затем выполнить поиск по изображению. Я фотографирую смеющегося человека с лицом, обрамленным виноградными гроздьями.

Google выдает похожие изображения, на одном из которых в результатах поиска написано «Бахус».

Я ищу Бахуса.

От результата у меня по спине бегут мурашки.

«Бахус (‘bækəs), существительное. В Древней Греции и Риме бог вина и даритель экстаза, отождествляемый с Дионисом».