Весь оставшийся день я провожу прочесывая окрестности, стучась в двери домов на берегу озера – хочу узнать, смогу ли получить видеозапись с камеры наблюдения, сделанную в ту злополучную ночь. Но сейчас октябрь, поэтому большинство домов пусты. У тех немногих, кто мне открывает, камеры перезагружаются каждую неделю. Займусь обзвоном позже, сейчас нужно ехать домой.

К тому времени, как я возвращаюсь в город, я умираю с голоду. Мне потребовалось около четырех часов, чтобы сориентироваться в плотном потоке машин на I-87, еще тридцать минут и короткая беседа с супружеской парой, чтобы выяснить, как заряжать Tesla, а затем еще час, чтобы найти место для парковки. Именно поэтому я не хотела браться за дело «за городом» – слишком много времени жмешь на педали и недостаточно стоишь на земле. К счастью, когда я поднимаюсь по бесконечной лестнице в квартиру, до меня доносится знакомый запах специй и лапши соба. Кенни, должно быть, готовит.

Я открываю дверь. Сосед стоит у плиты и помешивает в кастрюле дымящуюся лапшу. Он в наушниках и подпевает одной из своих любимых k-pop песен. Его округлая фигура покачивается из стороны в сторону, он одет в спортивные трусы и футболку с эмблемой полицейской академии.

В квартире стоит восхитительный запах: идеальное сочетание жира, соли, сои и кочхуджана[16]. Желудок требует от меня реакции.

Я громко захлопываю дверь, чтобы не напугать Кенни. Он удивленно оборачивается, а потом на его лице появляется застенчивая улыбка. Мужчина снимает наушники и перестает танцевать.

– Не останавливай шоу из-за меня, – говорю я, сдерживая смех.

– Хейзел, наконец-то!

– Еда пахнет восхитительно.

– Приготовил специально для тебя. Я подумал, что у тебя, наверное, был тяжелый день и ты вернешься голодной.

– Как ты узнал, когда я буду дома?

– Через Find My Friends[17].

Я искоса смотрю на него. Я знаю Кенни с детства, и его поведение балансирует на тонкой грани между опекой и сталкерством. Как только начинает казаться, что я окончательно поняла, на какой он стороне, он выкидывает нечто подобное.

– Совсем не жутко, – сквозь зубы тяну я.

Беру одну из разномастных вилок из ящика для посуды и достаю пару кусочков лапши. Чуть не обжигаю язык, но на вкус она идеальна. Божественное сочетание специй и углеводов.

– Значит, я был прав – ты проголодалась.

Мужчина наблюдает, как я достаю еще лапши из кастрюли.

– Да, прав, – отвечаю с набитым ртом. – Я совершила ошибку новичка, заказав сегодня на обед салат.

Он улыбается и смотрит на меня чуть дольше нужного. Я бегу в свою комнату и переодеваюсь в домашнюю одежду: красные спортивные штаны и старую серую толстовку Юнион Колледж. Я пришла к выводу, что если хочешь насладиться трапезой, то лучше носить брюки практически без пояса. Тесная резинка – наш враг.

Мы вдвоем усаживаемся за шаткий столик с тарелками лапши. Я поглощаю еду, а Кенни косится на меня, как на бешеного енота. Приятно немного отвлечься от тяжелого дня. Сосед обычно ест так медленно, что иногда я успеваю все проглотить еще до того, как он закончит готовить. К счастью, он, кажется, не возражает.

– Ну, как все прошло?

Он просто пытается быть вежливым, но меньше всего на свете я хочу обсуждать свой день. Я роюсь в холодильнике, достаю и открываю «Ред Булл» без сахара. Дедлайн Мэдлин висит надо мной, как гильотина, так что придется засидеться допоздна.

– И хорошо и плохо. Почти уверена, что Мия покинула кампус добровольно, вероятно на лодке по озеру.

– Хорошо.

– Да, но я не знаю, с кем она ушла и куда направилась.

– Плохо.

– Ага.

Кенни заканчивает творческий процесс приготовления приправы и, к счастью, приступает к еде – у меня даже осталось немного лапши. Он начинает говорить с набитым ртом – одна из худших его привычек:

– На тренинге нам рассказывали, насколько сложны дела о пропавших людях, потому что обычно нет места преступления. А серийные убийцы, как правило, избавляются от улик, похищая жертв в одном месте и закапывая тела в другом. Если человек мертв, то его обычно находят дальше от места пропажи. Нет четкой схемы.

– Я надеюсь, что она жива. Но да, на месте преступления вообще ничего нет, тем более что все улики указывают на то, что она просто вышла через дверь.

– А что насчет полиции? Они помогли?

– Нет.

Кенни хмурится, как будто я оскорбила его лично. Он еще даже не полицейский, а уже защищает их. Я примирительно поднимаю руку.

– Я слишком необъективна. Детектив провел полное расследование и предоставил мне всю информацию, какую только мог, и, вероятно, даже больше. Забавно. Вообще-то, он был довольно милый, но в каком-то дурацком смысле.

Я замечаю, что Кенни краснеет. Он ковыряется в тарелке.

– О, правда?

– Да, но большую часть того, что он мне сказал, я уже выяснила сама. К тому же по дороге в приют меня остановил патруль.

– Тот же полицейский?

– Нет, другой.

Доедая остатки лапши, я останавливаюсь и смотрю в грязное окно. Ветер завывает сквозь щели в герметике.

– Что такое?

– Мужчина, который остановил меня, сказал кое-что странное.

– М-м? Что же он сказал?

– Что-то вроде: «Из этого места пропадает много девочек».

Кенни перестает есть и постукивает палочкой по переднему зубу.

– И что, много их пропало? Хейзел, возможно, это зацепка. Если в прошлом исчезали и другие девочки, мы можем иметь дело с серийным похитителем.

– Знаю, да. Вот почему его слова не дают мне покоя. И в смысле «мы»?

Я склоняю голову набок, а мужчина снова утыкается взглядом в тарелку.

– В смысле, ты можешь иметь дело с серийным похитителем.

Я громко рыгаю. Приятно иметь возможность рыгнуть в присутствии кого-нибудь.

– Да, возможно. Или это обычный детский дом, где полно девочек из неблагополучных семей. Даже детектив Бобби говорил, что половина из них возвращается.

– Да, но, возможно, все же стоит проверить?

Кенни вскакивает из-за стола и хватает свой ноутбук. Я восхищаюсь его энтузиазмом. Он напоминает мне о том времени, когда я только начинала работать. Раньше мне нравилось с головой погружаться в расследование: исследовать факты, проводить опросы. Но со временем начинаешь чувствовать, что толкаешь в гору камень, который неизбежно упадет обратно. Всегда найдется еще один нечистый на руку страховщик или еще один пропавший человек. Вызов, брошенный мне Мэдлин, и деньги, которые он сулит, кажутся просто еще одной недостижимой целью.

Что со мной случилось?

Комнату озаряет вспышка молнии, за которой следует раскат грома. Я заставляю себя стряхнуть послеобеденную сонливость и придвигаю стул к Кенни. Почему бы не выслушать его? Зато вычеркну одну из зацепок.

– Где, ты сказала, находится детский дом? – уточняет он.

– В Лейк-Джордж.

Кенни вводит в Google запрос «пропавшие люди Лейк-Джордж». Его нога дрожит от нетерпения.

– Не трясись, – рявкаю я.

В корейской культуре это плохая примета, а нам нужна вся возможная удача.

– Извини, – говорит он. – Ты же знаешь, что мы с родителями ездили в Лейк-Джордж, верно?

Кенни из богатой семьи, и каждый год они отдыхали в Лейк-Джордж, о чем он не устает мне рассказывать. Единственная причина, по которой он живет в этом паршивом местечке со мной, – родители отказались от сына, узнав, что он собирается стать полицейским. Они-то надеялись, что он возглавит семейный бизнес. Хотя часть меня думает, что ему это нравится. Вероятно, это его версия жизни в трущобах.

Мужчина продолжает болтать о том, как ему нравилось проводить там лето, но я уже не слушаю. На экране появляется серия новостных статей, в которых рассказывается о пропавших без вести людях. Есть заметка о Мие, но пресса уделяет мало внимания девочкам-сиротам. В других статьях пишут о пропавших женах и мужчинах, которые бросили свои семьи, но ни слова о воспитанницах Святой Агнессы.

– Попробуй поискать конкретно пропавших девочек в Лейк-Джордж.

Кенни печатает и нажимает на кнопку. На экране появляется еще одна строка статей, но на этот раз о пропавших девочках не только в Лейк-Джордж, но и во всем штате Нью-Йорк. Подавляющее большинство из них – темнокожие, как и Мия, но ни одна из них не из Святой Агнессы.

– Попробуй «девочки, пропавшие из детского дома Святой Агнессы».

Сосед подчиняется, экран обновляется. Кажется, я подобрала верный код: первая статья о Мие, но не последующие. Одна за ноябрь 2022 года, затем за октябрь 2021-го, март 2021-го. Всего результатов за двадцать лет. Наконец они заканчиваются. Я быстро подсчитываю – около пятидесяти воспитанниц за последние двадцать лет. Сердцебиение учащается.

– Слишком много пропавших девочек из одного детского дома, – заявляет Кенни.

– Да, спецагент К, более чем.

Это так очевидно, что я закатываю глаза.

– Интересно, получается, все началось в 2003 году?

Я поворачиваю компьютер к себе и берусь за клавиатуру.

– Google News появились только в 2003 году. Посмотрим архив Google Newspaper. Там публикуют статьи вплоть до 1880-х годов.

Я ввожу тот же поисковый запрос в архиве, ожидая увидеть еще больше пропавших девушек, но их нет. Все заканчивается на 2003 году. Сначала я задаюсь вопросом, не сделала ли я что-то не так при поиске.

Потом до меня доходит. Маккензи.

Я достаю из сумки блокнот и просматриваю записи, чтобы убедиться в своей правоте. Кенни наблюдает за мной, наморщив лоб. Пальцы перелистывают желтые страницы. Наконец я нахожу искомое – моим ужасным почерком нацарапано: «Томас Маккензи в Святой Агнессе двадцать пять лет».