По-моему, наши просто побоялись отказаться. Вряд ли кто-нибудь соблазнился идиотской экскурсией с малосимпатичным экскурсоводом. Но маленькие не привыкли противостоять большим. Не все, конечно. Карл – тот набычился:
– Да ну его в болото! На что смотреть-то? На барские хоромы? И что? Голимый китч. Фуфло. Показуха. Подделка под старину.
Карл у нас вождь. Конан Варвар, Арминий, Аттила. Правда, вождь без племени. Все те из нас, кто мог бы войти в его дружину, – закоренелые индивидуалисты. Кошки, гуляющие сами по себе. Одиночки.
Это, прежде всего, Ольга, моя богиня, которая словно не замечает, как я ею восхищаюсь. А может, замечает, но ей это безразлично. Она до сих пор скорбит по Кузнечику, в которого была отчаянно влюблена. Наверное, надо сказать «отчаянно любила», а он не обращал на нее никакого внимания. Знаю, что у меня нет никакой надежды на ее взаимность. Только и остается восхищаться издали. Эталонная романтическая история с печальным концом. Утешаюсь тем, что, знай она о моем чувстве, могла бы сказать что-нибудь вроде того, что Мод Гонн некогда выдала Йейтсу: «Потомки будут мне благодарны, Уилли, за то, что я не вышла за тебя замуж: из-за этого ты пишешь такие прекрасные стихи».
Прочие одиночки – Володя Ленский, оголтелый романтик, и рыжая Татьяна, бунтарка, анархистка, воинствующая феминистка. А также аз грешный. Плюс те двое, что ухитрились обособиться даже от одиночек, – Лора, ядовитый цветок, и Петруша, насмешник. Будь они театральными персонажами, я назвал бы их трикстерами. Но они живые люди, занявшие парадоксальную позицию: они индивидуалисты, которые остро нуждаются в обществе, в людях только затем, чтобы посмеиваться над ними и ставить их в глупое положение.
Все остальные – смирные. Голуби. Среди маленьких вообще редко встречаются бунтари. Крохотное тело превращает человека в невольного оппортуниста. Делает слабым. Нужно быть очень самоопорной личностью, чтобы противостоять большим. У людей, как у всех прочих животных, размеры имеют решающее значение – большие завоевали мир, а природные пигмеи прячутся в лесной чаще. Но тем, кого пигмеями сделала болезнь, спрятаться негде. Они вынуждены приспосабливаться.
Голуби делятся на две стаи – Община и Племя (это я их так мысленно называю, о чем они не подозревают). Патриарх Общины – Василий Иванович Калачев, Старик, и его слащавая половина Матушка, косящая под мать Терезу. Прочие общинники – невинные души: бесхитростный верзила Сеня и наивная и добрая девочка Маша, которая пришла под крыло Старика, чтобы быть поближе к Даниле Квону. Ну а Данила, как всякий кореец, воспитанный в народной традиции, глубоко почитает старость – и не только подлинную, но и преждевременную претензию на преклонный возраст – и видит свой долг в том, чтобы всячески поддерживать молодого старца Василия Ивановича.
Стая Племя невелика, и, кроме матриарха Анны Михайловны, в нее входят всего два безропотных члена – подкаблучник Йован и застенчивая Алия, воспитанная, как и Данила, в традиционной семье. Если не знать ее прошлого, можно решить, что ей самое место в Общине. Ан нет, не затем девушка бежала из Махачкалы, из оков, наложенных суровым патриархальным отцом, чтобы попасть в зависимость от другого патриарха. Пусть кротчайший Василий Иванович никогда даже слова резкого не вымолвит, не говоря уж о том, чтобы кого-нибудь насильно к чему-либо принуждать, но обжегшийся на молоке дует на воду. А посему бедная Алия, искавшая утешение и защиту в покровительстве старшей женщины, угодила в клетку жесточайшего матриархата. Хрен редьки не слаще.
Что же до меня, то я просто наблюдатель, не входящий ни в одно из племен, ни в одну из стай, на которые разделено наше общество. Кстати, о голубях. Они давно перестали быть всеобщими символами миролюбия. Наши голуби тоже находятся в постоянных контрах между двумя стаями.
На этот раз бухтение Карла объединило их в приступе стокгольмского синдрома.
– Карлуша, ты волен не ходить с нами, – нежно пропела Матушка. – Можешь посидеть на лавочке, пока господин…
– Для вас просто Виталий, мадам, – иронически представился Сом.
– …пока господин Виталий нам все покажет.
– А я люблю, когда показывают, – заявил Сеня.
– Карл, если все общество за экскурсию, надо соглашаться, – посоветовала бесхитростная Маша.
– Нельзя же видеть все вокруг себя только в негативном свете, – наставительно произнесла Анна Михайловна. – По-моему, усадьба очень милая…
Говоря эту чушь, голуби посматривали на Сома, ожидая, как мне показалось, его одобрения. Тот одобрительно кивнул:
– За мной, господа лауреаты! Я познакомлю вас с самыми мрачными тайнами Арсенала.
– Ты про свалку военного старья перед домом? – спросил неуступчивый Карл.
– Нет, я про поместье, про сам дом. Это он называется Арсеналом.
Кирилл Максимович поморщился:
– Довольно претенциозно…
Однако тронулся вслед за охранником. За ним потянулась вся наша братия. Сом повел нас через кухню.
– Нечего тут делать в уличной одежке, – прикрикнула на нас кухарка.
Кирилл Максимович развел руками: мол, не своей волей. Ольга поправила:
– Театральной, не уличной…
Мы миновали огромную кухню и по какому-то длинному коридору вышли на задний двор.
– Прошу обратить внимание, – тоном музейного экскурсовода произнес Сом, указывая на три больших зеленых контейнера у стены, – здесь мусор, собранный во всех службах особняка. Вывозится ежедневно во второй половине дня. Кто желает ознакомиться, может подойти поближе.
Это было открытое издевательство.
– Перестаньте, пожалуйста, кривляться, – сказал Кирилл Максимович. – Если есть что показать, показывайте. Не то мы уйдем.
– Ну что вы, – притворно извиняющимся голосом проговорил Сом. – Это я так, мимоходом по пути. А вообще-то мы направляемся в зоопарк.
– О, здесь и зоопарк есть! – восторженно воскликнул Петруша.
– Мы называем его зверинцем, – сказал Сом.
Он повел нас по задворкам. Мимо гаражей, мастерских, подсобок – по клоаке барского особняка.
– Какого черта ты нас здесь водишь? – возмутился Карл.
Охранник осклабился:
– Терпение, коротышка, терпение…
Конечно, он врал безбожно. То, что он называл зоопарком, оказалось четырьмя просторными и пустыми решетчатыми вольерами. В глубине каждого – небольшой домик. Собачья будка или что-то в этом роде. Хотя там мог скрываться кто угодно. Жилища явно были рассчитаны на крупных животных.
– Где же звери? – спросила Маша. – Никого нет.
Сом подмигнул ей и заорал:
– Буч!
Загадочный зверь не спешил на зов. Сому пришлось звать вторично:
– Буч!
Из домика – теперь стало понятно, что это конура, – неторопливо вышел огромный черный пес. Потянулся, зевнул и улегся посреди вольера. На нас и Сома – ноль внимания.
– А в остальных домиках кто? – спросила Маша.
Она самая молодая из нас, а потому настолько любопытна, что не может удержаться от вопросов. Остальные старались хранить невозмутимость.
– Увидишь, – Сом подмигнул ей и заорал: – Банхар! Хасар! Очир!
Три большие черные собаки не спеша вышли из своих апартаментов и так же, как Буч, растянулись кто где, ни разу не взглянув на посетителей. Будто нас здесь не было. Сома они, впрочем, тоже не уважили.
– Я думала, будут звери, – разочарованно протянула Маша, – а это собаки.
– Звери, – поправил Сом.
– Собака не зверь, – заявила Маша.
– Уверена? А ты знаешь, что эти милые собачки – людоеды?
– Собаки не едят людей.
– Еще как едят. Если поймают.
Меня при этих неожиданных в этой обстановке словах мороз пробрал. Словно вдруг начало разворачиваться наяву забытое, вытесненное воспоминание, которое оживает только в ночных сновидениях, когда мне снится, что я опять оказался в расположенном у черта на куличках умирающем городке Бурые Угли, где я родился и вырос, и иду по безлюдной улице Паустовского в районе под названием Химзавод, куда родители запрещали мне даже заглядывать, не то что там гулять. Зачем и почему меня туда понесло? Кажется, отец чем-то обидел и я решил поступить ему назло… «Я не собака, чтоб сидеть на привязи». Сколько лет мне тогда было? Одиннадцать, двенадцать?
Во сне мне всегда с кинематографической отчетливостью видится эта улица – два ряда одинаковых бараков с пустыми, без стекол, окнами, со стенами, покрытыми язвами осыпавшейся штукатурки, с косо повисшими на петлях разбитыми дверями… Дом, где мы жили, тоже был, как теперь понимаю, довольно обшарпанным, но, по крайней мере, не был обезображен так страшно вандалами, разрухой и погодой.
Как ни странно, улица мне нравилась. Она напоминала декорацию к приключенческому фильму, где герой попадает в заброшенный город в чужом краю и с ним происходят всякие приключения. Я, естественно, воображал себя таким героем, пустая трущоба казалась мне романтической, а безлюдье гарантировало, что никто ко мне не привяжется, не оскорбит, не дернется в мою сторону, чтобы напугать, не щелкнет по лбу… Мало ли что придет в голову взрослым большим. Почему-то они сразу распознавали во мне не просто ребенка, а маленького. Так что на химзаводской улице я был спокоен, никаких особых приключений или трудностей от экспедиции не ждал. И не был к ним готов, а потому был неприятно поражен, когда из-за дома на перекрестке мне навстречу вышла небольшая собачья стая. Их было пятеро. Взрослые, пожалуй, сочли бы собак небольшими. По сравнению со мной они были огромными. Разномастные, исхудавшие, запаршивевшие и очень серьезные, они в полном молчании рассредоточились и остановились очень близко – метрах в трех от меня. Никто даже не рыкнул – готовились к нападению. Ждали команды? Кто у них вожак? Наверное, самый лохматый и взъерошенный…
Я не помнил, надо ли смотреть им в глаза или, напротив, они сочтут это вызовом. Но это не имело значения. Они непременно нападут. Я не знал, что делать…
И вдруг в памяти вспыхнул рассказ Ирины (в то время я, конечно, называл ее Ириной Викторовной). Она всегда беседовала со мной, когда я приносил сдавать прочитанные книги и брать новые. Если не было очереди. Впрочем, если очередь была, я дожидался, пока все уйдут. Но вообще-то народу в библиотеке было немного. Некому было читать. Ирина Викторовна как-то рассказала про англичанку, которая путешествовала по Индии с рюкзаком и спальным мешком. И вот проснулась она в одно прекрасное утро, вылезла из палатки и увидела, что ее окружает огромная стая каких-то небольших обезьян, очень недовольных ее вторжением в их владения. Обезьяны не едят людей, насколько ей было известно, но покусать, избить или разорвать на куски, набросившись всем скопом, – это пожалуйста, за милую душу. Они чего-то ждали. Возможно, команды вожака, а может, просто присматривались, определяя, способна ли женщина дать отпор… Но где уж человеку выстоять против оравы злобных обезьян. Англичанка сразу распознала среди них вожака. Она сунула руку в рюкзак, нащупала пакетик с какими-то орешками и швырнула подарок вожаку. На ее счастье, обезьяний предводитель сумел разорвать пакетик и достать орешки. Он принял дань и приказал своим убираться. «Хорошо, что женщина была вегетарианкой, – сказала в заключение Ирина Викторовна. – Открыть жестянку с консервами вожак не сумел бы. Представь, в какую он пришел бы ярость…»
Длинный этот рассказ промелькнул у меня в уме за долю секунды. У меня не было ни пакета с орешками, ни даже консервной банки. Чем откупиться? Я сорвал с себя майку, скомкал и швырнул ее вожаку, который мгновенно набросился на тряпку и принялся ее терзать. Майка пахла человечиной, хотя вряд ли была так же питательна. Я сбросил правую сандалию, обутую на босу ногу, затем левую и бросил обе собакам. Те немедленно кинулись отнимать добычу друг у друга, рыча и огрызаясь. Обо мне они на миг позабыли. Сколько у меня времени? Десять секунд? Двадцать? Я со всех ног бросился к ближайшему бараку. Собаки, увлеченные борьбой за трофей, не заметили моего бегства. Я ворвался в подъезд, прошлепал босыми подошвами по осколкам штукатурки на деревянной лестнице и юркнул в полуоткрытую дверь ближайшей квартиры. Кое-как приладил косо висящее дверное полотно, затем – к окну. Если увижу, что они по моим следам врываются в парадную, буду держать дверь…
Собаки кружили вокруг бесполезных трофеев, не понимая, куда исчезла добыча. Шустрая шавка, унюхав на щербатом асфальте мой запах, двинулась к подъезду. Остальные потянулись за ней. Перед входом остановились. Я отошел в глубину комнаты, чтобы меня не увидели. Достаточно было одному из псов поднять голову. Сердце бешено стучало, я задыхался и все же осторожно придвинулся к окну, чтобы узнать, что делают преследователи. Конечно, никому из них не пришло на ум взглянуть вверх. Стая нерешительно топталась у входа. Я догадался, что одичавшим псам страшно. Нет, скорее, страшновато. Они уже забыли, что жили когда-то с людьми. Что там внутри, в человечьей берлоге? Вернее всего, какая-то ловушка и лучше туда не соваться. Потоптавшись у подъезда, они потрусили прочь. Одна пожива ускользнула, надо искать другую…
Это я уже позднее, когда немного успокоился, когда перестал трястись, понял, что был поживой. Едой. Пищей. Мысль плохо укладывалась в голове. Честно говоря, и сейчас не особо представляю, что кто-то может меня съесть. То есть сознаю, но не представляю. И теперь, глядя на черных великанов, возлежавших, как сфинксы, в разных концах вольера, я вновь ощутил себя мальчиком, смертельно напуганным столкновением со страшными существами, которых меня приучили считать друзьями человека… Мол, они немного опасны, но не более того. Не дразни, не укусят. Но я знал, Сом прав: поймают – съедят.
– Вы нарочно нас пугаете, – не унималась Маша.
Сома ее настойчивость даже умилила.
– К сожалению, нет никого под рукой, чтоб тебе доказать, – смеялся он. – Может, кем-нибудь из лауреатов пожертвуем? Для наглядности. Кого бы ты выбрала? Давай этого… злобного скормим.
Маша топнула ногой.
– Перестаньте! Какие гадкие шутки.
На этот раз Сом рассердился.
– Не хотел об этом заговаривать, но ты сама напросилась. Генерал их специально натаскал, чтобы рвали людей. Съесть, врать не буду, еще никого не сожрали, но это только потому, что им не дали. Пока один только случай был. Собачек по ночам выпускают, чтобы сторожили. Один пассажир перелез через забор со стороны парка, думал, охрана не засечет. Ну и пришлось отнимать его у собачек. Порвать-то они его порвали, а слопать не успели…
Маша чуть не плакала, но стояла на своем:
– Все равно не верю.
Я потихоньку посмотрел на Кирилла Максимовича. Он отвернулся от собак, был мрачен и бледен. Его, как и меня, одолевали воспоминания.
– А почему они молчат? – спросила Маша. – Идешь по улице, а за каждым забором собаки надрываются, лают как сумасшедшие. А эти…
– Гордые. Слишком себя уважают, чтоб лаять на всякого. Только ночью на дежурстве подают голос. Указывают, где нарушитель.
– А может, они немые, – пропищал Петруша делано кукольным голосом.
– Хочешь послушать? – спросил Сом.
– Не надо! – закричала Маша. – Я не хочу!
Сом обвел взглядом народ, стоящий у решетки.
– А вы как, господа лауреаты? Будем слушать?
И, не дожидаясь ответа, рявкнул:
– Голос!
Черные псы вскочили и, не сходя с места, разразились оглушительным лаем. Народ попятился от загородки.
– Взять! – рявкнул Сом.
Собаки бросились к нам. Встав на задние лапы, опираясь передними на решетку, они внезапно сравнялись ростом с большими людьми, и оттуда, с высоты, орали страшными хриплыми голосами, что сделают с нами, когда доберутся.
Народ бросился прочь. Увы, бежал и я. Даже непоколебимые Карл, Данила и Ольга невольно отпрянули на несколько шагов. У загородки остался только Кирилл Максимович.
Сом позволил себе некоторое время понаслаждаться моментом – для того и привел нас в свой зоопарк, чтобы напугать.
– Уймите их! – крикнул ему Кирилл Максимович.
Только тогда Сом скомандовал:
– Молчать! Место!
Собаки смолкли, опустились на четыре лапы, побрели к центру вольера, где сели в ряд, ожидая, по-видимому, дальнейших распоряжений. Я убежал довольно далеко, а потому не слышал, что Кирилл Максимович говорит охраннику, однако по их позам нетрудно было понять, что отнюдь не благодарит за представление.
– Уходим, друзья.
Мрачный, он зашагал прочь из этого малоприятного закоулка. Хорошо представляю, что он сейчас чувствует. Никогда не показывает, но я-то знаю, что постоянно сравнивает всех нас с Кузнечиком. Не сомневаюсь, что недобрая выходка охранника разбередила у него печальные воспоминания о Мише.