Наблюдатель

Прошлое

Они ждали Юрганова под проливным дождем и отловили его у входа в Дом культуры, где он занимался с Ольгой Берсеневой и Стариком. Двое под маленьким цветным зонтиком. Мальчик и мужчина среднего возраста и среднего роста, с внешностью настолько невыразительной, что, покосившись на миг в сторону и вернувшись к нему взглядом, уже не вспомнишь, кто он такой и как его зовут. Имя Юрганов впоследствии все-таки заучил: Арсений Федотович. Так он представился, не назвав фамилии, и добавил:

– А это Миша.

На вид мальчику было лет семь. Юрганов кивнул. Миша так Миша. Обычный, ничем не примечательный ребенок. Судя по тому, что оба промокли до нитки, ждали они долго.

– Мы к вам… – начал Арсений Федотович.

Юрганов не дослушал.

– Простите, нет времени. У меня начинаются занятия.

– Мы знаем, за тем и приехали… Вы бы Мишу посмотрели…

Ну вот, началось! Этого Юрганов и опасался. Не стоило давать объявления. Теперь повалят родители со своими гениальными отпрысками, исходя из простой логики: раз лилипуты, то почему бы не дети. Он вздохнул:

– Это вам надо в Дом пионеров, или как он теперь называется… У нас театр для взрослых. Да и в любом случае отбор актеров начнется только через две недели. Сейчас только… как бы это сказать… подготовительные занятия.

– Ну как-нибудь по-быстрому посмотрите.

– Нет, нет, мне недосуг, у меня занятия.

– Ничего, подождем. Мы ведь к вам издали, из Сургута приехали.

Все решил дождь. Объявись сургутчане в сухую погоду, он бы их даже слушать не стал. А прогнать мокрых и продрогших не смог. Самоотверженность заслуживала награды.

– Так и быть, посмотрю после репетиции. Можете подождать в фойе.

– Нам бы хоть одним глазком, как вы с артистами занимаетесь… – произнес папаша умоляюще, и Юрганов буквально ощутил, как мальчишка затаил дыхание.

Так всегда и бывает. Дай палец, всю руку отхватят. Он сам не понимал, почему вдруг разжалобился.

– Ладно, только сидите как мыши. Ни единого писка.

Папаша с сынком забились на задний ряд скудно освещенного зала, я сразу же о них позабыл.

Репетировали кульминационную сцену «Отелло».

Сидя во втором ряду маленького зрительного (и по совместительству репетиционного) зала, Юрганов наблюдал, как разворачивается трагедия. Василий Иванович скорчил зверскую рожу и простер к горлу Ольги растопыренные руки. Это был громадный шаг вперед. До сих пор он на такие решительные жесты не отваживался. И надо же, чтобы в этот момент из заднего ряда донесся звонкий мальчишеский голосок:

– Фуфло!

Это уже потом Юрганову вспомнилось, что звонкий и мальчишеский, но в тот миг он его даже не услышал. Как всегда, был глух для всего постороннего. Полностью сосредоточился на сцене и не сразу понял, почему Василий Иванович вдруг вздрогнул, будто его ужалили, оглянулся на зал и отдернул руки. Тогда и режиссер услышал, как мальчишка вопрошает с возмутительными пионерскими интонациями:

– Ты хоть раз кого-нибудь душил? Ну хоть кошку…

Юрганов на миг остолбенел. Правда, его мимолетное замешательство сразу же сменилось гневом, готовым излиться, как раскаленная лава, на голову малолетнего наглеца. Слава богу, успел вовремя остановить извержение и осведомился с ядовитой, нарочито неуклюжей старомодной любезностью:

– Может, вы, молодой человек, поделитесь с нами своим опытом, как следует… так сказать… лишать живые существа воздуха?

Он рассчитывал смутить щенка, но не тут-то было! Маленький паршивец вскочил и поскакал по проходу к сцене.

– Миша! – в ужасе крикнул ему вслед папаша.

Мальчишка взбежал на сцену по боковой лестнице. Дездемона в вареных джинсах и легком цветастом бомбере полулежала на грубом топчане, заменявшем на репетициях пышное ложе, и с интересом наблюдала за происходящим. Юрганов взял контроль над нелепой ситуацией:

– Так как, молодой человек, следует играть эту сцену? Чем вам Василий Иванович не потрафил?

Мальчишка звонко отрапортовал:

– Он будто в цеху на дядю работает. Никакой личной заинтересованности. А ведь негра изображает. У тех не только изменщицы, даже утюги и чайники долго не живут.

Юрганов подивился тону и взрослым выражениям, в каких он все это изложил. Интересно, где малец набрался такой премудрости? К сожалению, пришлось признать, что он прав. Чтобы поставить щенка на место, режиссер уточнил:

– Отелло не негр, он мавр. Араб или бербер.

– Без разницы, – отрезал маленький паршивец.

Сеня удивленно спросил:

– А ты лучше сможешь?

– Попробую, если ваш учитель разрешит.

– Режиссер, – поправил Сеня. – Кирилл Максимович.

– Без разницы.

– Он не разрешит, – быстро сказал Сеня.

Только того не хватало, чтоб наивные бездари принимали за меня решения.

– Сеня, отойди в сторону, – приказал я. – Пусть продемонстрирует.

Мальчишка обошел ложе так, чтобы оказаться лицом к зрителям, и остановился.

– Пусть она ляжет, иначе я не достану.

Юрганов приказал:

– Сеня, убери подушки.

Подушки изображала деревянная конструкция, на которую Ольга опиралась спиной.

Сеня снял с топчана опору, а Ольга, которую развлекало происходящее, перед тем как лечь, спросила мальчишку:

– Тебя Мишей зовут? Так как, Миша, ты сам-то кошек давил?..

– Боитесь?

Ольга расхохоталась, правда несколько нервно:

– Тебя, что ли?

– У меня все ништяк, по чесноку. А ежели чего, то, – паршивец кивнул на Сеню, – вот он спасет.

Ольга легла и сказала:

– Ты, главное, не всерьез и не царапайся. Руки-то мыл?

– Мыл, мыл… Погнали.

Однако некоторое время на сцене ничего не происходило. Ольга лежала, Миша стоял у нее в головах.

– Ну? – спросил Юрганов.

Мальчишка посмотрел на него, и режиссер понял, что он ждет сигнала.

– Начинайте!

– С чего начать?

– Поближе к развязке: «Ты помолилась на ночь, Дездемона?»

Маленький мерзавец кивнул и подмигнул! Задорно и даже как бы насмешливо. Да кто он такой?! Что себе позволяет?! Какое право имеет?! Юрганов был готов закричать: «Стоп!» – и задать ему выволочку: если щенок надеется на пробный просмотр, то должен… И вдруг почувствовал, что право мальчишка имеет. Юрганов не сразу понял, куда подевался нахальный пацан и откуда вдруг появился чернокожий боевой генерал немалого роста, но раз уж он возник на сцене, то сразу завладел всем вниманием режиссера. Особым глубоким грудным голосом, характерным для людей черной расы, он проговорил, обращаясь к Ольге:

Вначале Юрганову показалось несообразным, что он чисто говорит по-русски, да еще стихами. Неудивительно, если на родном языке декламирует русский актер, но мавр-то был настоящий, подлинный! И страстью он пылал не русской, а мавританской, открыто и демонстративно себя выражающей. Юрганов уже не различал, на каком языке тот говорит. Мавр скалил зубы, вращал налитыми кровью глазами, но, несмотря на неконтролируемые эмоции, речь его оставалась складной и благозвучной:

Потрясенный, режиссер буквально впитывал каждый его жест, каждую судорогу лицевых мышц и думал: «Вот оно, подлинное чувство! Вот она, механика страсти! Вот что необходимо во что бы то ни стало запомнить, чтобы потом перенести на сцену, передать актерам…»

Генерал навис над распростертой на ложе Ольгой, и все театральные мечтания Юрганова разом улетучились. Он впервые понял, что в действительности скрывается за привычными нам шекспировскими условностями – стихотворной речью, потоком метафор и прочей театральщиной… Какой, к чертям, Шекспир! Банальное бытовое преступление! Бытовуха. Один соврал. Другой поверил. Третий не так понял. А тот счел себя оскорбленным. И все! Убийство. Во всем его физиологическом ужасе. Со всеми судебно-медицинскими подробностями – лопнувшими капиллярами, сломанными хрящами, странгуляционными гематомами… Именно так происходят насильственные смерти – тупо, нелепо, бессмысленно. Омерзительно банально. Бедной девочке Дездемоне пришлось испытать то, что испытывали многие другие бедные девочки, – ужас и непонимание, когда добрый и нежный мужчина внезапно обращается в чудовище, монстра Чикатило. Страшно именно это внезапное перевоплощение. Совершенно неважно, что воображает убийца, убивая, какие иллюзорные картины ему мерещатся. Неважно и то, где совершается убийство, – в глухой лесополосе или в уютной супружеской спальне. Сейчас оно вершилось на студийной сцене, и режиссер с ужасом осознал: если не вмешаюсь, этот громадный черный мужик задушит Ольгу Берсеневу и тогда всем планам конец. Нагрянет полиция, затем следствие, суд… Да что там планы – ему самому, Кириллу Юрганову, конец! С него спросят: как это могло произойти? Почему допустили? Почему не предотвратили? А-а-а, так выходит, вы сами спровоцировали? Подстрекали к убийству. С какой целью?

– Стоп! Стоп! – заорал он. – Хватит!

И в тот же миг наваждение рухнуло. Пропало. Рядом с топчаном стоял маленький мальчик Миша. Юрганов не мог прийти в себя. Неужели это он изображал сейчас зловещего убийцу Отелло? Имелось только одно объяснение: проклятый мальчишка владеет наивысшим мастерством, доступным актеру, – способностью к трансляции. Образно говоря, это такое мощное нанесение образа на носитель, что виден только образ, а подложка, то есть актер, словно бы исчезает. Он словно бы становится одновременно и проектором, и экраном, на который транслируется образ. Что-то вроде наведенной коллективной галлюцинации. Режиссер никогда прежде не видел трансляцию в действии и не особенно верил, что она вообще возможна. Слышал, конечно, всякое. Индийские факиры, Михаил Чехов, деревенские колдуны… Но кто ж всерьез в такое поверит?

Мальчик Миша тем временем выбежал из-за топчана на авансцену и поклонился. Затем вернулся к лежаку, схватился за его край, подтянулся, подпрыгнул – Ольга подвинулась, освобождая для него краешек, – и уселся рядом с ожившей Дездемоной, болтая ногами. А потом вновь подмигнул Юрганову.

К удивлению режиссера, он был польщен. Маленький гений пригласил его разделить с ним миг творческой удачи, если не в качестве сообщника, то хотя бы признавая в нем человека, способного понять и оценить. Юрганов встал и зааплодировал. Аплодировала и Ольга, приподнявшись и опершись на локоть. Она осталась лежать, чтоб кто-нибудь не подумал, что она хочет встать рядом с Мишей, примазаться к его славе. Один только Сеня мрачно топтался позади, в углу сцены, отказываясь разделить общий восторг.

– Он вас дурит! – заорал он внезапно.

Наступила тишина.

– Выражайся яснее, – потребовал Юрганов.

– Он не тот, кем притворяется.

– Конечно, притворяется. Если ты еще не понял, в этом суть нашего ремесла.

– Да нет же! Он по-другому притворяется! Он не мальчик…

– Неужто девочка?

– Ну почему вы не видите?! – Сеня был в отчаянии.

Но Юрганов уже видел. На топчане рядом с Ольгой сидел не мальчик, а молодой человек лет двадцати пяти с живым и умным лицом. Не изменился его рост. Он остался таким же маленьким, как прежде. Это был… Юрганов ненавидел это слово, но другого тогда еще не придумал… Это был лилипут.

Михаил поймал его взгляд, понял, о чем он думает, и спокойно произнес:

– Вообще-то я высокий, больше метра восьмидесяти. Только не вырос. Так уж случилось…

Голос у него был звучный, чистый, насыщенный обертонами.

С первой минуты встречи он дурачил режиссера, играл нахального дошкольника, а Юрганов не мог этого разглядеть, даже находясь рядом с ним, нос к носу. Детским в Михаиле казалось не только все то, что мы отмечаем сознательно, но и особенности, воспринимаемые безотчетно, без участия сознания, – осанка, характер движения, выражение глаз, походка, тембр голоса и даже дыхание (дети ведь дышат в несколько ином ритме, чем мы, взрослые).

Юрганов спросил:

– Михаил, а детский запах можете подделать?

Он улыбнулся с легким высокомерием:

– Не пробовал. Но, во-первых, я играл не младенца, а дошкольника. Шестилетки, думаю, менее пахучи. А во-вторых, запах мокрой одежды скрадывает прочие ароматы, да и вряд ли вы стали бы меня нюхать.