Эврипид

Спрашиваю Карла:

– Зачем ты с ним треплешься? Он нас ни за что не отпустит, а задержать не сможет.

Он подмигивает и отделывается бессмысленным словцом:

– Коммуникация.

Я догадываюсь, что ему нравится вынуждать Упыря заговаривать первым, грубо затем его обрывая: мол, я выше тебя. Впрочем, похоже, им обоим нравится эта не приносящая никакой пользы игра в кошки-мышки, в которой каждый из них ощущает себя кошкой. В смысле котом.

Екатерину их треп выводит из себя. Она сидит, вцепившись в рулевое колесо, тяжело дыша, прямая, напряженная. После очередной неудачной попытки стронуть Бэтр с места выкрикивает:

– Не смей с ним разговаривать! Ты мне мешаешь.

– Катя, пусть они говорят! – кричит сзади из десантного отсека Лора. – Тот, другой, заболтается, потеряет бдительность, и ты его собьешь.

– О женщины, кровожадные существа! Кто назвал вас нежными созданиями? – патетически восклицает Володя Ленский.

Эти двое пикируются даже в самый критический момент. Не стану их упрекать, они всего лишь пассажиры, от которых ни в малой мере не зависит успех нашего предприятия.

– А ты, Ленский, женщин не тронь! – бросается в бой наша неистовая феминистка Татьяна. – Машину-то кто ведет? Баба. Вы, мужики, только и способны погонять да покрикивать, а сами…

Кого она играет на этот раз? Марфу Игнатьевну из «Грозы»? Марту из «Кто боится Вирджинии Вулф?»?

Грохот ожившего двигателя не дает ей закончить монолог – это Екатерина собралась с силами и начинает новую попытку, а перекричать мощный мотор не под силу даже Кабанихе.

И вдруг, вместо того чтобы привычно дернуться и замереть, Бэтр неожиданно плавно трогается с места и скользит вперед. Я приникаю к окошку, то бишь смотровому люку, но не успеваю увидеть, раздавили мы Упыря или он убрался с нашего пути. Я вообще мало что вижу. Мне кажется, что за толстым стеклом на меня в сумеречном желтоватом свете надвигается странный иномир, погруженный в толщу мутной воды. Бэтр словно плывет в туннеле, стенки которого скрываются в темноте, из которой смутно проступают военные механизмы из коллекции покойного генерала, обратившиеся в кораллы и подводные утесы. Представляю, как трудно приходится Кате.

Крутой поворот, и впереди в полусотне метров неожиданно четко рисуются освещенные фарами фигурные кованые решетки ворот Бурлыжника.

– Идем на прорыв! – вопит Карл у меня над ухом, перекрывая рев мотора. – Газуй, Катя, газуй!

Екатерина вряд ли слышит его, однако я чувствую, как рванул навстречу препятствию бронетранспортер.

– Йеха! – залихватски визжит Карл на ковбойский манер.

Снаружи доносится глухой удар, скрежет металла – Бэтр разрывает ворота, как жук паутину, и вырывается на простор.

– Свобода! – неистово вопит Карл.

От возбуждения он прыгает на месте, едва не спихивая меня с сиденья.

– Эврипид, Эврипид, ты понял?! Мы на свободе!

Он плюхается рядом со мной, вновь вскакивает и гаркает:

– Варя!

Ему приходится кричать несколько раз, прежде чем она слышит его и протискивается к нам.

– Чего?

– Открой Катин люк.

К моему удивлению, строптивая Варвара безропотно и даже охотно повинуется. Нет, люди не так безнадежны, как мне иногда думается…

В распахнутый люк врывается поток свежего воздуха, а вместе с ним – запах свободы. Затертая фраза? Возможно. Но если кто-нибудь хочет ощутить истинный ее смысл, пусть помается в душной атмосфере закрытого железного ящика, отдающей запахом солярки, а затем откинет крышку… Мне невольно вспоминаются строки:

К чему это? Почему вдруг всплывает в памяти напоминание о смерти, когда мы наконец освободились и теперь наши жизни зависят исключительно от нас самих? Что за неуместный настрой? Радоваться надо, а не припоминать трагические стихи…

Карл, вероятно, что-то замечает. Хлопает меня по плечу:

– Эй, Эврипид! Отчего нос повесил?

Я не отвечаю. На меня вдруг обрушивается приступ грусти. Я вспоминаю, что мы убегаем не только от злодеев и крыс, но и от наших товарищей, которых, возможно, никогда больше не увидим. Мы бросаем дикого звереныша, Эрика, малолетнего сына покойного генерала. Должны были, но не сумели повлиять на него, используя странную ситуацию – взрослые люди, с виду почти неотличимые от детей, могли бы воспитывать мальчишку подобно тому, как безотчетно воздействует на ребенка всякий детский коллектив. Конечно, мы были не в силах перевоспитать его, но были обязаны хотя бы попытаться… А мы удрали.

Могли ли поступить по-иному? Карл прав. Наши женщины, во всяком случае Ольга, Лора и Маша, были в опасности. Мы не могли их защитить, и побег был единственным доступным нам видом защиты. Я не могу решить, позорно ли наше бегство, которое вряд ли кто-нибудь сумеет выдать за достойное отступление. Отступление предполагает продолжение битвы в будущем. Сохранение себя для победы в будущем. Мы отступаем в никуда.

Старик Калачев обвинил бы меня в гордыне: не пристало, дескать, малым возноситься столь высоко, что задумывать победу над большими, да еще над сильными мира сего. И как бы мне ни хотелось, рассудок не разрешал выдать бегство за победу. Но где и когда малые сии побеждали сильных мира сего?

Что-то мешает мне смириться с этой мыслью, признать ее справедливость. Мы, маленькие, не борцы. И я не борец. До того как я попал в Бурлыжник, мне не приходилось бороться с кем-либо или чем-либо, кроме ограничений, наложенных на меня болезнью, и я был убежден, что победил их. Не сознавал, что последствия болезни создают вокруг меня что-то вроде защитного кокона, дающего чувство безопасности и даже комфорта. С малого взятки гладки. Опыт рабства – а как назвать иначе наше заточение в генеральской усадьбе? – показал всю ненадежность этой оболочки, которую способно легко разрушить любое случайное событие. Странно прозвучит, но я даже отчасти рад тому, что получил в Бурлыжнике опыт, который разбудил меня и вытащил из кокона…

Мои мысли прерывает испуганный возглас Кати:

– Кто-то едет навстречу!

Она заметила дальние огоньки раньше нас с Карлом, потому что голова ее возвышалась над краем распахнутого люка и ничто не препятствовало взгляду. Наш люк тоже открыт, однако его крышка откидывается вперед, создавая бронированный щит для командира, стоящего ногами на сиденье. При нашем с Карлом росте мы, встав на сиденье, уперлись бы взглядом в нижний край щита.

– Пустяки! – кричит наш командир.

Хотя открытые люки ослабляют рычание Бэтра и позволяют Карлу переговариваться с Катей, голос все же приходилось напрягать.

– Никто не рискнет рыпнуться! Даже полиция!

Вскоре и мы, глядя через толстое бронированное стекло, различаем движущуюся нам навстречу цепочку парных светлячков. Три автомобиля.

– Не снижай скорости! – Карл кричит Кате. – Гони как прежде!

– Джипы! – сообщает она.

Очевидно, имеет в виду, что едет кто-то важный – местное начальство или бандиты. Те, кого следует опасаться.

– Не бери в голову! – отвечает Карл. – Жми!

Теперь и я вижу огромные черные машины, кажущиеся слепыми из-за черных тонированных стекол. Они проносятся мимо нас на большой скорости.

– А ты, дурочка, боялась, – Карл говорит так негромко, что услышал только я.

«Все-таки иногда он бывает невыносимо пошлым», – думаю я, не удержавшись, и тут же укоряю себя за интеллигентскую спесь и гнусную неблагодарность. Без Карла мы сгнили бы в Бурлыжнике…

В моем воображении начинают разворачиваться опасные и унизительные сцены из будущего… Опомнившись, я встряхиваюсь и гашу мерзкие видения. Глупо воображать ужасы, когда впереди ждут реальные испытания и трудности. Сидя во временном бронированным коконе на колесах, я стараюсь представить, как теперь сложится моя жизнь. Пейзаж, несущийся мне навстречу в тесном окошке бронетранспортера, ничем почти не отличается от пейзажа ночного Бурлыжника. Тот же желтый подводный мир, тот же тоннель во тьме, разве что за его пределами не маячат очертания орудий убийства. Вместе с тем сходство так велико, что с трудом верится, что мы действительно вырвались на свободу.

А вырвались ли? Глядя в смотровой люк, я пытаюсь угадать, каким предстанет передо мной мир через пару часов, когда рассветет и взойдет солнце.