Тихий шепот:
– Оля…
Ольга мгновенно просыпается:
– Что?! Уже?!
Она дежурила первой, затем решила не спать, но, несмотря на возбуждение, незаметно уснула. Разбудила почему-то Маша.
В темную комнату сквозь узкую щель между сдвинутыми шторами пробиваются тусклые отблески света со двора. За шторами Катя сидит с ногами на подоконнике, прислонившись спиной к оконному откосу, подобно героине многочисленных изображений романтической девы, мечтательно глядящей на луну в ночном небе. Катя смотрит вниз на безлюдный ярко освещенный двор Арсенала и ждет, когда погаснет свет. Ей вспоминается, как в детстве она пряталась в шкафу, в своем собственном маленьком домике, куда нет входа никому, кроме нее…
– Слезла бы ты с окна, – капризно требует по ту сторону шторы в глубине темной комнаты Анна Михайловна. – Раздражаешь. Тебе развлечение, а я уснуть не могу.
Притворяется, будто не знает, почему Екатерина бодрствует.
Маша шепчет Ольге:
– У Матушки опять приступ.
Слышно, как в вестибюле большие часы бьют один раз.
– Таня, который час? – спрашивает Ольга.
– Час тридцать.
Значит, она проспала меньше получаса. Ольга спрыгивает на пол, пробирается к соседней кровати, где лежит Матушка, тихо спрашивает:
– Очень худо?
Матушка не отвечает, трудно, со всхлипываниями вбирает в себя воздух.
– Сейчас, сейчас, – шепчет Ольга.
Трет ладони одна другую, будто добывая энергию, словно огонь трением. Почувствовав ток между ладонями, взбирается на кровать, пристраивается на коленях рядом с Матушкой, подносит руки к ее груди и чувствует, как та начинает жадно сосать энергию. Ольга чувствует, как поток чи, жизненной силы из окружающего пространства, проходит через нее и вливается в тело Матушки. Сама она всего лишь насос, перекачивающий энергию. Постепенно дыхание Матушки успокаивается, но сердце колотится по-прежнему, а грудь поглощает чи, как растрескавшийся такыр воду…
Внезапно тускло светящаяся щель между шторами пропадает. В комнате наступает глухая темнота.
– Свет погас, – сообщает Катя.
Тусклая щель между шторами вспыхивает яркой линией.
– Погаси фонарик! – почти кричит Татьяна. – Со двора увидят.
Катя выбирается из-за штор. Направленный в пол луч мягко растекается по комнате.
– Безобразие, – громко возмущается Анна Михайловна. – Поразительный эгоизм. Хотите бежать – пожалуйста, никто не мешает, но зачем людям не давать спать? Не понимаю, как тебя, Екатерина, с такими замашками взяли воспитывать ребенка. На месте Хельги Романовны я давно бы выгнала.
– Давайте лучше пожелаем им удачи, – говорит Маша.
Татьяна с пакетом «Карапузик», в который уложен ее театральный костюм, уже стоит у двери. Катя подхватывает свой дамский рюкзачок, говорит, обводя лучом комнату:
– Спасибо за пожелание. Надеюсь, вы не будете жалеть о том, что остались.
– Оля, – зовет Татьяна, – тебя ждем.
– Я догоню.
– Оленька, иди, – лепечет Матушка, – мне уже лучше.
Ольга чувствует, что заполошная дрожь в теле Матушки медленно утихает, хотя она по-прежнему жадно вбирает в себя энергию. Она думает: «Я не могу ее бросить. Если не закончу, паника может вернуться. И наверняка с новой силой».
– Таня, идите. Осталось немного, я успею. Но если что, не ждите, уезжайте без меня.
Татьяна ахает:
– Ольга, ты сумасшедшая. Она же говорит, что ей лучше.
– Не теряй времени, – бросает Ольга, вновь сосредотачиваясь на перекачке энергии.
Татьяна и Екатерина выходят, оставляя комнату в полной темноте.
– Героическая девушка, – произносит Екатерина, когда они идут по коридору.
– Сумасшедшая, – повторяет Татьяна.
– А ты как бы поступила на ее месте?
– У меня обязанности прежде всего перед самой собой.
– Выходит, бросила бы страдающую старушку?
– Очень надеюсь, что бросила бы…
– Значит, не уверена?
Татьяна молчит, потом говорит:
– Я же сказала – надеюсь…
Они молчат, пока не выходят в вестибюль, где около большой входной двери, напоминающей ворота средневекового замка, их ожидают четверо маленьких мужчин.
– А где Ольга? – спрашивает Эврипид.
– Геройствует, – отвечает Татьяна.
– Оказывает старушке первую помощь, – объясняет Катя. – Реанимирует. Обещает догнать нас.
– Вот черт! – говорит Карл. – Что за старушка? Где Ольга ее раскопала?
– Было бы желание, старушка найдется, – комментирует Татьяна.
Карл поворачивается к Кате:
– Ладно, давай сюда фонарь. Я подержу, а вы с Сеней займитесь засовом.
Катя вручает ему фонарь и берется за рычаг, отодвигающий стопорную защелку.
– Ну, Сеня, давай на три счета, – говорит она. – Одновременно. Раз, два, три.
– А мне что делать? – растерянно спрашивает Сеня.
– Хватайся за эту хреновину и двигай в сторону, – рычит Карл и указывает: – В сторону это туда, вправо.
– Начали, – командует Катя. – Раз, два, три.
Засов с неожиданной легкостью бесшумно выдвигается из петель. Катя тянет на себя дверную ручку. Дверь приоткрывается с легкостью и бесшумностью хорошо отрегулированного и смазанного механизма.
Данила Квон выскальзывает на крыльцо, делает ровно пятнадцать шагов (он не раз подсчитывал ширину крыльца) и встает в темноте на краю лестничной площадки. Спрыгивает вниз на первую ступеньку. Приземляется пружинисто на обе ноги. Едва переступая, добирается до края ступеньки и спрыгивает на следующую. Заученным строго выверенным переступанием сдвигается на край. Спрыгивает вниз. Сдвигается на край. Спрыгивает… У лестницы пятнадцать ступенек.
Он сосчитал их в первое же утро в Бурлыжнике и сразу же стал отрабатывать быстрый спуск, тогда без определенной цели. Он считал вызовом любое препятствие и стремился справляться с ним с той же легкостью, что и большие люди, в соответствии с учением субак, которое, как и китайское кунг-фу, было прежде всего системой духовного, нравственного и физического совершенствования.
Через несколько дней он начал отрабатывать спуск с закрытыми глазами. Одна из тренировок едва не закончилась травмой, когда Петруша дернул его за руку. «Данька, проснись, лестница закончилась. По воздуху скачешь». Данила чуть не упал, но удержался. Застыл на месте, потом нащупал ногой край ступеньки, на которой стоял, и вновь вошел в ритм. Лестница закончилась. Устоял на ногах – значит, прошел проверку. Навык вырабатывается. Данила открыл глаза. Петруша смотрел на него, ухмыляясь. «С добрым утром!» – «Спасибо, друг», – сказал Данила. «Пока не за что, – откликнулся Петруша. – В следующий раз спихну, сломаешь ноги, тогда поблагодаришь».
Тренировки на парадной лестнице закончились, когда в Бурлыжник прибыла хозяйка. Данила продолжал заниматься в воображении, хотя и не предполагал, что навык понадобится ему в реальности.
Сейчас он ловит себя на том, что спускается в полной темноте с привычно закрытыми глазами. Он опасается их открывать, мало ли какую шутку выкинет подсознание, и благополучно добирается до самого низа.
Бежать по ровной поверхности проще, чем скакать со ступеньки на ступеньку. На дистанции нет никаких препятствий. Данила стартует и мчится со всей скоростью, на которую способен, мимо невидимого или едва различимого во тьме левого крыла Бурлыжника, огибает пристройку, где в этот момент, как он надеется, все кондоры до единого спят и никто из них не выйдет наружу подышать свежим воздухом.
Миновав кондорово гнездовье, он сворачивает налево и сразу же видит издали у заднего входа Бурлыжника машину Масяниного мужа. Это небольшой серый фургон – вроде «буханки». Марок автомобилей Данила не знает и не интересуется, а кабы знал, то все равно в темноте и с такого расстояния не разобрал бы. Крысомобиль стоит кормой к зданию, задние дверцы распахнуты. Муж Масяни, светя себе неярким налобным фонариком, вытаскивает из фургона ящики.
Данила подходит ближе, останавливается там, куда не дотянутся лучи налобных фонариков, если крысам вздумается оглянуться. Выходит Масяня с тележкой. Крысы грузят на нее ящики и, как два шахтера, толкающие вагонетку, направляются к черному ходу.
Данила бежит к фургону, присаживается возле ближнего правого переднего колеса, достает нож, втыкает в шину, налегает на рукоять обеими руками, тянет вниз, ведет разрез. Шина шумно выдыхает, как маленький кит: ф-у-у-у-у-у-у-у-у-у-х. Данила пытается провернуть нож, чтобы расширить разрез, но сил на это у него не хватает. Он выдергивает нож, шипение становится громче. Данила перебирается к заднему колесу…
Ольга чувствует, что поток чи слабеет. Она не может определить, сколько времени прошло с момента, когда погас свет, и надеется, что Даниле удалось задержать крыс. Даже если не удалось, замена бутылок займет у Масяни с мужем не менее получаса. Вернее всего, даже больше. Но логические доводы не способны унять тревогу.
– Спасибо, Оленька, – лепечет Матушка.
Она ровно дышит. Ольга не видит ее лица в темноте. Однако перекачка энергии прекращается. Ольга сползает на пол, на ощупь пробирается в угол, где оставила пакет с театральным костюмом.
– Маша, – произносит она в темноту. Ей не жаль расставаться ни с кем, кроме этой девушки. – Маша, у тебя последний шанс выйти на свободу. Решайся.
Темнота не отвечает.
Ольга молча выходит через оставленную для нее полуоткрытой дверь. Ей предстоит сошествие по лестнице в полной темноте, что на этот раз ее нимало не беспокоит. После первого ночного спуска она пересчитала ступени и запомнила все повороты, так что знает топографию маршрута как свои пять пальцев. Она добирается до середины вестибюля, когда вдруг слышит за спиной тихие шаги. Чудится или кто-то ее преследует? Ольга останавливается, прислушивается. Тишина. Слышно только, как ритмично щелкают, проворачиваясь и отсчитывая секунды, шестеренки в больших напольных часах. Тик-так… тик-так… тик-так… Ольга осторожно, на цыпочках делает три шага и замирает. Позади, как эхо, в темноте звучат три тихих движения. Сердце Ольги готово разорваться от страха. Она уверена, что ее преследует Упырь, который наслаждается игрой, прежде чем схватить. Мысли путаются, поднимающаяся паника велит ей бежать, бежать, бежать… Куда угодно, лишь бы не стоять на месте, лишь бы не попасть к нему в руки. Собрав все силы, она гасит разгорающееся пламя. Вспышка воспоминания: Алия, когда ее преследовал Сом, всегда носила с собой нож. Острая вспышка сожаления о том, что у нее нет ножа. Носком правой ноги она наступает на задник левой сандалии, осторожно высвобождает ступню. Босой ногой помогает снять вторую сандалию. Размахнувшись швыряет как можно дальше в сторону пакет с театральным костюмом, чтобы отвлечь внимание Упыря и сбить его со звукового следа, бесшумно бросается в сторону правого коридора, ведущего в служебные помещения и вдруг слышит:
– Эй, малявка, ты куда?
Голос Варвары. Ольга по инерции пробегает несколько шагов и останавливается.
– Чего молчишь?
Ольга делает несколько судорожных вдохов-выдохов, прежде чем ответить:
– Гуляю… Вышла подышать… В комнате… душно…
– Душно, говоришь?
– Старушки… окно не… открывают… боятся простуды…
– А ты, стало быть, не боишься.
Ольга овладевает дыханием:
– Чего мне… бояться?
– Ну вот меня, скажем.
– А надо?
– Сама подумай, тебе лучше знать.
Ольга решает, что Варвара развивает мягкий вариант «толковища», которое затевают гопники перед грабежом или избиением. Нехитрое искусство липких, бессмысленных, но многозначительных реплик, отвечая на которые жертва все глубже увязает, дает все больше поводов для продолжения игры в кошки-мышки. Лучшая тактика – избегать прямых ответов на вопросы и задавать свои, такие же формальные. Хотя если цель собеседника – провести традиционный ритуал подготовки к избиению, то не поможет никакая тактика. У Ольги не было опыта в таких собеседованиях, что совершенно не важно. Она считает унизительным для себя становиться на одну ногу с плебсом.
– Варя, скажи прямо… что тебе надо?
– Мне? – ненатурально удивляется Варвара. – Ничего не надо, просто хочу прогуляться вместе с тобой. Куда ты, туда и я.
– Я хочу погулять одна.
– Мешаю? Я молча, не бойся, не буду приставать.
– Пойми, пожалуйста… Я круглые сутки на людях. Хочется хоть немного побыть в одиночестве.
– Так и я, как ты. Весь день среди людей. Давай вместе от них отдохнем. Походим, поговорим.
«Издевается? – думает Ольга. – Если не смогу отвязаться, останусь. Не вести же ее к бронетранспортеру».
– Погуляли и хватит, – говорит она. – Я иду спать. Спокойной ночи.
Ольга поворачивается, чтобы вернуться в светелку. Варвара нащупывает в темноте и крепко стискивает ее плечо.
– Не дури, малявка. Я знаю, что тебя ждут.
Ольга пытается вырваться, но Варвара держит ее крепко и больно.
– Никто не ждет. Все уже спят.
– Я о других. О тех, которые бегут.
– Куда бегут? Не выдумывай, пожалуйста. Сумасшедших нет. Никто в здравом уме не бегает по ночам. Днем с мальчишкой набегались.
– Шутки в сторону, – говорит Варвара. – Я знаю, что вы задумали.
– Неужто?
– Знаю. Драпануть отсюда задумали.
– Кто тебе такое сказал?
– А что, неправда? Думаешь, я дура? Подслушала, как эти ваши две старые курицы шептались.
– Мало ли о чем старые курицы шепчутся. Я бы болтовне их верить не стала.
– Брось, – говорит Варвара. – Боишься, что заложу? Хотела бы заложить, сразу бы к Масяне побежала или к Марте. А я с вами хочу.
– Тебе-то это зачем?
– Масяня заколебала, дыхнуть не дает. Сом по жопе шлепает. Просто так, говорит, в знак дружбы. Мало ему, что Масяню тянет. Он и меня когда-нибудь в уголке притиснет. А мне это надо? Терпела, терпела, а после того, как девчонка ваша пропала, решила – хватит с меня. Надо уносить ноги.
– Варя, коли так, меня-то зачем притесняла?
– Злилась. Ты ради какого-то мыша меня заново приводить в порядок кладовку заставила. И даже спасибо не сказала. Как же, артистка! А я, дескать, посудомойка. А я никому ни словечка, что ты хотела украсть.
– Прости меня, – говорит Ольга. – Я тогда в шоке была.
– Ладно, прощаю, – говорит Варвара. – Я зла не держу. Была бы злая, сейчас шум бы подняла.
– Чего мы встали, время теряем, – прерывает ее Ольга. – Идем. Вещи свои собрала?
– Нет, голая выбежала, – иронизирует Варвара. – Ты из себя старшую не строй. Я, может быть, поумнее некоторых.
– А я и не сомневалась, – говорит Ольга.
Сом помогает Масяне с мужем перетаскивать и грузить в фургон ящики с вином. Осталось немного.
– Слышь, Дроня… – говорит Сом.
– Андрон, – хмуро поправляет Андрон.
– Вот я и говорю, Андрон, – поправляется Сом. – Так ты, Дроня, тут с Маней загрузи последние ящики, а я пойду собачек выпущу!
– Особо не спеши, – просит Андрон. – Не успеем забраться в машину, разорвут.
– Это точно, – соглашается Сом. – Маша, а вот скажи, не жаль тебе лауреатов? Жутко подумать, что собачки с ними сделают.
– Чего их жалеть? Они противные и сами напросились. Я, что ли, заставила их бежать? Жили бы спокойно, играли бы с мальчишкой и горя бы не знали. Но уж такая у них порода. Они, как мыши, повсюду лезут. Но нам-то это на руку. Такой шум поднимется, когда собачки их порвут. Не до вина будет. Хотя и так никто не догадается.
– А ты откуда про побег узнала?
– Один из них выдал. Знаешь, такой востренький, с чубчиком. Никогда не поймешь, серьезно говорит или насмехается. Я спрашиваю: «Не врешь?» Знаешь, что ответил: «Вру, конечно. Вы, Мария Макаровна, женщина умная, давно должны понять – я когда вру, то правду говорю. А если правду, то вру». Одно слово – пигмалион. Они все такие, с вывертом.
Сом усмехается:
– Странно. Я думал, они заодно.
– Выходит, что нет. Я спрашиваю: «Как же это ты товарищей предаешь? Не совестно?» Мне, конечно, все равно, но интересно. Знаешь, что ответил? «Сами виноваты. У меня в мыслях не было закладывать. Бегут и бегут, мне какое дело… Вдруг слышу, как этот Квазимодо, лидер нации, поручает дебилу: ты, мол, присмотри за ними, чтоб кто-нибудь не стукнул… Это как?! Чтоб надо мной дебил стоял, за нравственностью моей следил! Но я стерпел. На первый раз прощается. Потом явился ко мне сам Эврипид, великий поэт малого масштаба – пришел разведать, не собирается ли Петруша предательство свершить. Я опять стерпел. Но когда поэт начал меня убеждать, что выгода моя в том, чтоб не стучать, у меня терпение лопнуло. За кого вы меня держите? Почему уверены, что непременно побегу ябедничать? Теперь непременно стукну! За науку его поблагодарил. Спасибо, что глаза открыл. Мол, сам бы не догадался. В общем, задурил ему голову, он ушел довольный и спокойный. И я спокоен – ожидания товарищей не обманул…»
Сом хмыкает.
– Ишь, какие тонкости.
– Глупости, – отмахивается Масяня.
– Генеральше-то сообщила?
– А ей зачем заранее знать? – удивляется Масяня. – Сам посуди.
– И то верно. Это я не подумав сказанул, – говорит Сом. – Ну ладно, я пошел…
Отходит на пару шагов, возвращается:
– Забыл спросить. Он не говорил, твой Чубчик, как они собираются за ворота выбраться?
– Не знает. Они ему не сказали.
– Я, Маня, голову ломаю, как они планируют выбраться из Арсенала. Предположим, сумели открыть входную дверь и выйти наружу. Дальше что? Как они откроют ворота? Никак. Ворота открываются автоматически из операторской. Что остается? Перелезут через стену? Как? Улетят на воздушном шаре? Что они такое придумали, чего мне не разгадать? Думают спрятаться где-нибудь, а утром уехать на мусоровозе. Или Жору подкупили, чтобы он их вывез, когда в город поедет. Ничего не могу придумать. Зря ты, Маня, задумала изловить их во время побега. Надо было просто выпороть, запереть – и все дела.
– Нет, миленький, надо на месте застукать, а просто запереть – никакого удовольствия. Они думают, что мы ничего не знаем, спрячутся где-нибудь на территории… Да вот наверняка прямо сейчас, в этот самый момент, прячутся. А ты на них собак выпустишь, вот и будет им побег.
– Злодейка ты, Маня. Не жаль тебе уродцев?
– А чего их жалеть? Они у меня вот где.
Масяня похлопывает себя по шее.
– На территории нигде не спрячешься, – продолжает гадать Сом. – Разве что в танк какой-нибудь залезут. Хотя при их росте навряд ли. Ну залезут, спрячутся, а дальше что?
– Иди уж, не ломай голову. Собачки найдут.
С этим напутствием Сом удаляется в темноту. Масяня с Андроном затаскивают в фургон последний ящик, забираются в кабину. Андрон, заводит двигатель, трогается с места и тут же останавливается.
– Что-то не то.
– Ну?! – грозно спрашивает Масяня.
– Хрен знает, вроде колесо спустило.
Андрон берет фонарик, выбирается из кабины. Светит на левое переднее колесо, опускается на корточки, вскрикивает в сердцах:
– Черт!
– Что такое? – спрашивает Масяня.
– Прокол, мать его!
Он обходит машину спереди, светит, присаживается перед правым колесом.
– Черт! Да что это такое?! Оба колеса. Вот непруха… Маша, выходи. Хоть одно колесо поменяю.
– Сдурел? Какое колесо?! Ноги уносить надо…
– Машенька, нет времени спорить. – Андрон пытается говорить спокойно. – Беги за этим болваном, предупреди, чтоб собак не выпускал. Если быстро, то успеешь. А я пока колесо сменю!
– Не знаю, кто из вас болван, но он, по крайней мере, на пустом месте колесо не проколол.
– Маша, беги! Собаки…
– Дроня, не дури, езжай так!
Андрон пытается ее убедить:
– Маша, послушай, на пробитых колесах никто никогда не ездит. Во-первых, колеса загубишь, а главное – опасно!
– Да какой, к черту, опасно! – вопит Масяня. – Если нас здесь накроют, вот это будет опасно.
– Машенька, догони Сома, скажи, пусть собак не выпускает.
– Я еще с ума не сошла! – кричит Масяня. – Он давно ушел, как раз под собак прибегу.
– При нем тебя не тронут. Скажи, чтоб загнал обратно… Маша, время не теряй!
– А я говорю, езжай так.
Андрон, всегда и во всем соглашающийся с женой и беспрекословно ей повинующийся, на этот раз восстает, исходя из того справедливого убеждения, что Масяня хоть и умная, и даже очень умная, но все-таки баба, а потому в машинах ни в зуб ногой, и в этом единственном вопросе слушаться ее неразумно и даже стремно.
– Марья, – говорит он строго, – на одном-то проколе ехать хрен его знает как рискованно. Но если потихоньку, то ничего, может, и повезет… А если на двух, да еще с грузом, то полный атас. Управлять невозможно. Перевернемся. Авария. Понимаешь? Хорошо, если живы останемся. Надо хоть одно колесо поменять. Двух-то все равно нет… Да ты не бойся, дело недолгое. Успеем.
– А раньше о чем думал? У тебя всегда так. В последний момент…
– Я-то при чем? – Андрон в отчаянии. – Твои головастики резину порезали. Зуб даю, они. Маша, богом прошу, останови Сома…
– Беги сам.
– А ты колесо сменишь. Так, да? – иронизирует Андрон.
– Плевать на колесо. Садись за руль и поезжай. Тихо-тихо, не дыша. Доедем как-нибудь.
– Блин, а я еще сзади не посмотрел, – спохватывается Андрон.
Он исчезает из поля зрения Масяни, и через десяток секунд она слышит:
– Черт!..
И чуть позже:
– Черт!..
А еще она слышит приближающийся собачий лай. Вопит истерически:
– Дроня, в кабину, быстро!
Она видела этих собак в клетках на заднем дворе. Сом водил показывать. Мужики любят баб пугать, думают, страх возбуждает и бабы сговорчивее становятся. Саму-то Масяню пугать не надо, ей Сом и без того мил, а вот собаки ее напугали. Страшные черные звери. Сом продемонстрировал ей всю программу: ко мне, сидеть, молчать, голос… Когда псы по его команде, оскалясь, бросались на решетку вольера, ее поразило, какие у них огромные клыки.
– Дроня!
Из кабины она не может видеть, как присевший около левого заднего колеса Андрон, который тоже услышал собак, в панике вскакивает, роняет фонарь и, вслепую огибая фургон сзади, налетает на брошенную второпях тележку, спотыкается, валится как подкошенный на плиточное покрытие заднего двора, расшибает колено, кое-как поднимается, падает, вновь поднимается, ковыляет к кабине.
– Маша!
Лай совсем рядом, у самого фургона.
Масяне представляется, как страшный пес просовывает морду в оставленную распахнутой дверь кабины, ставит передние лапы на сиденье и, захлебываясь, рычит, прежде чем броситься на нее. Она захлопывает пассажирскую дверцу, переползает на водительское сиденье, дотягивается до ручки открытой двери, захлопывает и ее, затем закрывает уши руками.