Какой черт дернул Карла за язык? Народ-то ладно, пропустил мимо ушей, а вот трикстер Петруша…
Мне понятна причина, по которой он отказался от побега. Зависть и ревность. Он ненавидит Карла и завидует ему, но ни разу не решился выказать это открыто. Вот теперь он наказывает себя, оставаясь в плену, лишь затем, чтобы выказать пренебрежение человеку, которого он тайно возвеличивает. Каким он хотел бы быть, но никогда не станет. Его постоянное шутовство – это протест болезненной гордыни (если возможна «здоровая» гордыня). Скрытая насмешка. Бедный Петруша. Без нас, а прежде всего без Карла, ему придется намного хуже, чем прежде. Над кем насмешничать? Не над Йованом же. Он юродствует только при тех, кто этого достоин, и только их вышучивает.
Одного боюсь: Петруша – единственный, кто может донести о побеге из гордого самоуничижения. А как иначе понимать его загадочную фразу о судьбе? Не стоило Карлу поручать Сене надзор за тем, чтоб никто не настучал. После этих слов Петруше не оставалось ничего иного, как именно стукнуть. Более того, он получил индульгенцию, оправдание подлости. Он убежден, что Карл виноват: первым нарушил границу, первым напал. Без причины. Да, да, да, да, безо всякой причины.
Что удержит Петрушу, которому заранее вынесено обвинение? Только я смогу его отговорить. По одной-единственной причине. Я для него почти невидим. Он меня не замечает, поскольку реагирует на отношение к себе, на эмоции окружающих. А я никогда не выказываю эмоций по отношению к людям.
Я нашел его на берегу японского пруда в философском настроении. Философ, не глядя, брал по камешку и швырял в уток, крутившихся на воде поблизости. Утки от камня не шарахались, напротив, устремлялись к месту, где тот упал. Однако Петруша постоянно мазал.
– Охотишься? – спросил я. – Палкой было бы способнее.
– Жизни учу, – отозвался Петруша.
– Ну тогда указка нужна.
– Я жестами. Пусть знают, что люди не ангелы вроде нашей Кати. Она им каждый день хлеб бросает. Приходится растолковывать.
– Ну и как, усвоили? – Я сел рядом с ним.
– Пока еще не поняли, но я терпеливый. Да и времени будет много, когда вы сбежите.
Он швырнул очередной камень. Утки устремились к всплеску, но, не найдя на воде ничего съестного, разбрелись в стороны. Петруша потянулся за новым наглядным пособием.
– Я был уверен, что ты заодно с нами, – сказал я.
– Это почему? – спросил он подозрительно.
– Понимаю тебя. Ты ведь человек независимый. Принуждения не терпишь. Всегда сам по себе…
– Вот ты все и объяснил, – сказал Петруша. – Коли я таков, как же пойду под какого-то вождя?
– Да никакой он не вождь.
– Вождь не вождь, а ставит себя вождем. Он же герой! Кирилла в больницу препроводил. С волкодавами корешится. Масяню на место ставит. А на деле? Хуже фашиста. Вертит всеми, как пешками. Подожди, тебя он тоже в строй поставит. А я в строй не хочу.
«Бедный Петруша, – подумал я. – Надо же так сильно завидовать».
– Так тебе, Петя, радоваться надо, что он уберется с глаз долой, из сердца вон.
Петруша злобно усмехнулся:
– Я руку себе отрежу, но заставлю его облажаться.
– Петя, ты ведь не настучишь?
– Еще как настучу. Заложу его с потрохами. Вы меня презирать станете, а мне до фени. Я только перед собой отвечаю. Пусть мне хуже будет, но я его уделаю.
– А девушек наших не жаль?
– А что с ними? – фыркнул он пренебрежительно.
– Ты что, про Алию забыл?! – воскликнул я возмущенно. – Не заметил, как Упырь на девиц стойку сделал? Особенно на Лору. От него не спрячешься.
– Лора сама виновата. Нечего выставляться.
– А Маша?
– Машка по Даньке сохнет, – буркнул Петруша. – Хороша Маша, да не наша.
– Она девушка принципиальная, а такие, сам знаешь, очень требовательны. Как думаешь, не разочаруется ли она в Даниле, когда он смоется, а ее бросит в Бурлыжнике? Другие-то – Старик, Йован – остаются со своими женщинами.
– Так Данька ей ничего не обещал.
– Не имеет значения, обещал – не обещал. Дело даже не в том, что ей хочется на кого-то опереться… Она его витязем в светлых доспехах считает, защитником слабых, а тут увидит, что он совсем не таков. Опять же не важно, каков он реально. Главное, какими глазами она его увидит, что о нем подумает…
Петруша задумался. Я поднажал:
– Остальное от тебя зависит. Сумеешь показать, что ты надежная опора…
– Твоими бы устами да мед пить. Она, как все, меня за клоуна держит.
– И что с того? Клоун – фигура романтическая. Маска фигляра на лице и золотое сердце. Не побоишься перед ней открыться, поймет и оценит…
На его губах появилась смущенная и даже наивная улыбка:
– Думаешь?
Я кивнул.
Он немного помолчал. Переваривал. Затем сказал:
– Знаешь, Костя, я ведь без дураков, не на словах собирался вас заложить, чтобы Карлу поднасрать. Но ты меня переубедил. Для меня действительно лучше, если вы все отсюда смоетесь. Особенно майн либер Карлхен и Данька Квон. Может, и вправду у нас с Машей что-нибудь получится.
Я не ожидал, что сумею так быстро его убедить.
– Петя, ты уверен? Не передумаешь? Да нет, не обижайся, плохого не думай. Я верю тебе, просто так спрашиваю.
– Петр Кирсанов, может, и шут, но не подлец. Я никому ни звука.
– Слово даешь?
– Даю слово. Без шуток, без балды. От души.
– Спасибо, друг.
Петруша усмехнулся и высыпал из берета на траву оставшиеся камешки.
– Хорошо обо мне думаешь, если за порядочность благодаришь.
Вот это прокол! Я забормотал смущенно:
– Ты неправильно понял…
Он махнул рукой.
– Не бери в голову, я не в обиде. Говорю же, судьба дырочку найдет.