Ни слова об Алие. Не потому, что ее забыли. Каждый носит ее в себе. Засыпает с мыслью о ней. Просыпается, думая: Алия. Матушка и Маша потихоньку, чтобы не слышали соседки по комнате, плачут. Карл полночи ворочается на матрасе, разрабатывая и отбрасывая планы побега и мести. Эврипида терзают мысли о бренности человеческого существования. Он тщетно пытается настроиться на правильное отношение к смерти. Константин помнит наизусть:
«У Чжуан-цзы умерла жена, и Творящий Благо пришел ее оплакивать. Чжуан-цзы же сидел на корточках и пел, ударяя в такт по глиняному тазу.
Творящий Благо сказал:
– Мало того что вы не оплакиваете умершую, которая прожила с вами до старости и вырастила детей. Hе слишком ли много себе позволяете, предаваясь пению, отбивая такт о таз?
– Это не так, – ответил Чжуан-цзы. – Могла ли меня не опечалить ее кончина? Hо затем я задумался о том, что было вначале, когда она еще не родилась, не только не родилась, но еще не обладала телом, не только телом, но даже и эфиром. Слитая с неразличимым, неуловимым, стала развиваться – и обрела эфир, эфир развился – и обрела тело, тело развилось – и обрела жизнь. Ныне же прошла через новое развитие – смерть.
Все это сменяло друг друга, как времена года: весна и осень, лето и зима. И я понял, что плакать и причитать, когда она покоится в огромном доме, – значит не понимать жизни.
Поэтому и перестал».
Даосская мудрость не утешает – Чжуан-цзы говорит о естественной смерти, а не о насильственной, с которой невозможно примириться.
Безутешный Владимир Ленский, который еще вчера не мог забыть Марину, внезапно обнаруживает, что тоскует по скромной тихой девушке, окруженной ореолом загадочной смерти. В готических мечтах он воображает ее чуть ли не мертвой своей невестой.
О ней не говорят. Панихидой служит молчание.
Неизвестно, что думают об исчезновении Алии на кухне. При сверчках разговоров не заводят. Масяня не меняет обращения с маленькими актерами, будто ничего не случилось. Гнобит их по-прежнему. Эврипид долго ломал голову над причиной ее неприязни к «пигмалионам», пока не получил разгадку по длинной цепочке: кто-то из кухонной обслуги обмолвился Матушке (неизвестно, по какому поводу) о том, что Масяня не может иметь детей, Матушка пересказала этот слух Старику, Старик поделился с Карлом, а Карл передал Эврипиду, и у того выстроилось стройное объяснение. Масяня очень страдает от своего бесплодия, а брать уже готового ребенка не хочет. Сверчки кажутся ей пародией на детей, призраками ее нерожденных и невыросших малышей и постоянно напоминают о бесплодии. Их артистичность представляется ей детской игривостью. И если маленькие актеры – пародия на детей, то Масяня – пародия на суровую мать, изобретающую безумные строгости.
Последнее ее изобретение – дисциплинарное питание. Она требует, чтобы сверчки являлись в трапезную одновременно и одновременно брались за ложки. Если кто-то опаздывает, то все общество обязано его ждать, не прикасаясь к еде. Требование кажется не особенно обременительным и было бы таким, если б не разгильдяи и бунтари. Одни фатально неспособны прийти вовремя, другие бунтуют, намеренно задерживаясь. Бунтари наказывают не Масяню, а своих послушных товарищей, но им на это плевать – а не будьте овцами…
Лора из непокорных. Она еще ни разу не появлялась ровно в восемь ноль-ноль, как требует Масяня. Наверное, в любом другом обществе ей здорово бы вломили, но часть сверчков – мужчины, разумеется, – готовы простить ей любой грех, а другие опасаются Карла, который к ней неровно дышит. Робкие женщины боятся ее острого языка, решительные ей сочувствуют и сами нередко опаздывают.
В это утро Лора ставит рекорд.
– Двадцать минут, – говорит Масяня. – Я вот о чем думаю: если кто не понимает, учить надо. У нас в колхозе в советское время как было? Собирается утром бригада в поле, стоим у сельсовета с вилами, косами, топорами, лопатами, ждем. Все здесь. Одного Ваньки Косого нет. Проспал или еще чего. А мы ждем. Потом бригадир мне говорит: «Маша, сбегай поторопи». Я шустрая была, сбегала, привела. Бригадир говорит: «Не дело это – заставлять общество ждать. Надо посечь». Принесли из сельсовета, из ленинской комнаты, розги. Там всегда в кадке вымачивались. Сняли с Ваньки портки и тут же на крыльце и посекли.
«Могла бы помолчать, мерзавка, сказительница народная, – думает Эврипид. – Хотя бы из элементарного такта».
– Так-то у нас в советское время воспитательная работа была поставлена, – завершает Масяня. – Теперь, конечно, не то, но посечь все равно надо. Ты, Сенюшка, куда смотришь? Сбегал бы к Гафуру за розгами.
Народ молчит.
– Семен Семенович, ты здесь старший, – говорит Масяня. – Принимай решение. Ждать будем или как?
Сеня смотрит на нее, пытаясь угадать верный ответ.
– Ждать… – произносит он нерешительно.
Попробовал бы он предложить розги…
– Сёма, кретин! Совсем сдурел! – кричит Петруша. – Сдохнем с голоду.
– А что же делать?
– Хавать, – говорит Карл. – Молча.
Хватает ложку и делает вид, что зачерпывает что-то из тарелки. Подносит ко рту, энергично жует. Занятие, привычное по учебным этюдам. Закончив есть, кладет ложку, громко рыгает и спрыгивает с лавки.
– Благодарствуйте! Нажрался от пуза.
Вслед за ним берут ложки Ольга, Татьяна, Эврипид, Данила – одним словом, партизаны. Это акт сопротивления и поддержка Лоры. Они гонят от себя мысль, что и она пропала. Коллабы, как партизаны называют коллаборационистов, остаются сидеть, не зная, как поступить.
– Эх, дети, дети, – вздыхает Масяня. – Назло тете Марусе решили себя голодом уморить. Думаете, плакать стану? Нет, детки, на слезы не надейтесь. А вот цветочки на могилу принесу и за души ваши заблудшие помолюсь.
– Тетя Маруся, – пищит Петруша, – вам бы в самодеятельность.
Партизаны выходят через кухню на задний двор.
– А вы что же, деточки? – спрашивает Масяня коллабов.
– А мы подождем.
– Варька, – кричит Масяня, – неси кашу! И маслице, и яички, и медок. Детки завтракать будут.
Выйдя из трапезной, партизаны направляются к гроту.
– Что делать будем?
– Лору искать, – мрачно говорит Карл.
– Не сходи с ума, – говорит Ольга. – Где ты будешь ее искать? Опять пойдем по лесу цепью или будем обшаривать все комнаты в Бурлыжнике? Ты же ее знаешь, придет как ни в чем не бывало.
– Ты что, ясновидящая? – взрывается вдруг Карл. – А я чувствую.
– Что ты чувствуешь?
– Не знаю, не могу сказать.
– Давай подождем хотя бы до обеда, до полудня, а потом начнем беспокоиться.
– Она права, – говорит Данила. – Лора – девица боевая, может за себя постоять. Давайте лучше в футбол сыграем. Делать-то все равно нечего.
– Играйте, я схожу к Гафуру. Может быть, он что-нибудь видел, – говорит Карл и отправляется на поиски садовника.
– Очень глупо, – говорит Татьяна, когда он уходит. – Я уверена, что она в полном порядке.
– Когда Кузнечик погиб, – говорит Володя Ленский, – тоже не беспокоились. Ждали до вечера. Не верили во что-нибудь плохое.
– Но это другое дело.
– Вовсе не другое. Я постоянно ожидал, что с нами случится что-то ужасное.
– Давайте обойдемся без готики.
– А все от безделья, – говорит Ольга. – Второй день нас никто не гоняет. И вот уже полезла чернуха. Надо чем-то заняться.
– Репетировать «Аристона», – оживляется Эврипид.
– Нет! – кричат все хором.
– Тогда остается только футбол.
С футболом соглашаются все. Возможно, игра поможет преодолеть растерянность и чувство беспомощности.
Данила бежит в казарму за мячом. Ни с чем возвращается Карл, мрачней прежнего. К его возвращению команда пополняется Петрушей, сбежавшим из трапезной. Йован наверняка тоже не отказался бы поиграть, но боится Анны Михайловны. Коллаборациониста Петрушу ставят на ворота – один вратарь на две команды.
Как ни в чем не бывало возникает Лора. Никто ей ни слова. Будто пришла на корт вместе со всеми.
Карл играет вяло. Ходит, а не бегает, в схватки не ввязывается. Еще не отошел после сотрясения мозга. Парень он бесшабашный, но рисковать содержимым черепной коробки не хочет. Ольга с Татьяной яростно соревнуются за мяч, толкаются, пихаются, ставят подножки и разве что не вцепляются одна другой в волосы.
В разгар игры появляется Эрик в сопровождении Екатерины.
– Я тоже хочу.
– Драться будешь? – спрашивает Данила.
– Нет! – вопит Эдик. – Не буду.
– Запомни: по ногам не бить, руками не хватать, подножки не ставить, – говорит Данила.
– А ей можно? – кричит Эрик, указывая на Татьяну.
– Ей можно, тебе нельзя. Нарушишь – тут же вылетишь.
Эрик просится в команду «Драконов», где капитан – Данила, а нежный пол представляет Ольга. Играть с «Тиграми», где капитаном Карл, которого он по-прежнему боится, ему очень не хочется.
Екатерина мнется на краю корта, решается наконец, зовет:
– Ольга, подойдите, пожалуйста. На минутку. Надо поговорить.
Они садятся на скамейку, наблюдая за игрой.
– Я с вами, – говорит Екатерина.
Ольга не понимает:
– Что значит – ты с нами?
– Сама же предлагала мне бежать. Я согласна. Готова бежать, драпать, рвать когти, все что угодно, лишь бы вырваться отсюда…
– Что случилось? Почему ты передумала?
– Неважно. Тебе-то какое дело? Главное, я готова вам помочь.
Ольга говорит довольно сухо:
– Ладно, уведи мальчишку, я поговорю с народом.
Вероятно, Екатерина ожидает более ярких эмоций. Ну хотя бы оживления или радости. Пожимает плечами, кричит:
– Эрик, ты не забыл про урок математики? Пора идти заниматься.
Мальчишка встает на дыбы:
– Не пойду. Почему им играть, а мне заниматься?
– Вырасти. Тогда будешь гонять мяч, пока ноги не отвалятся, – советует Данила.
– Хитренький. Я хочу сейчас.
– А сейчас брысь с поля, – приказывает Ольга.
Негромко, но Эрик слышит и по тону понимает, что спорить бесполезно. Ольгу он тоже побаивается, хотя она на вид не страшная. Бормоча: «Нечестно, я маме расскажу, она их накажет», он плетется вслед за Екатериной.
Ольга машет рукой игрокам на дальнем конце небольшого поля:
– Карл, иди сюда!
– Ну и зачем ты ихнему высочеству понадобилась? – спрашивает Карл, подходя.
– Ихнее высочество согласно бежать.
– Куда?
– Не куда, а с кем. С нами.
– Чудеса, – ненатурально удивляется Карл. – И почему это вдруг?
– Я не спросила. Какая разница?
– Да, в общем-то, никакой, – соглашается Карл. – Значит, все-таки сработало.
Ольга окидывает его подозрительным взглядом.
– Ты чего ухмыляешься, как всезнающий друид?
Ольгу удивляет, что Карл так равнодушно принял потрясающую новость.
– Карл, ты разве не понял? О-на со-глас-на!
– Ну да.
– Значит, бежим?
– Естественно.
– Слушай, ты что, не рад?
– А чего радоваться? Готовиться надо.
Ольгу его спокойствие возмущает.
– Ну ты и чурбан.
Футболисты, утомленные затянувшимся перерывом, кричат им:
– Эй, разговорщики, кончай переговоры.
Они идут к игрокам.
– Надо созвать народ, – говорит Карл. – Кто-нибудь, сбегайте за остальными. Собираемся в гроте минут через десять.
Никто не трогается с места.
– А в чем дело?
– Что случилось?
– Десять минут терпения, – говорит Карл. – Узнаете. Между прочим, Сеню звать не надо.
– Ого, – пищит Петруша, – сверхсекретное совещание. Неужто восстание поднимаем?
– Амнистия, – предполагает Татьяна.
– Я схожу приведу коллабов, – вызывается Ольга.
– Ах, ах, ах, наша святая Ольга, – цедит сквозь зубы Лора. – Одна за всех.
Ольга уходит, прочие тянутся к гроту.
Отвязаться от Сени не удается, но Ольга не особенно старалась, чтобы не поднимать волну. Анна Михайловна было заартачилась: «Пусть они сами к нам идут». Но Старик срезал ее: «Куда к вам, Анечка? На кухню?» И она плетется вслед за Сеней, возглавившим, как и подобает начальнику, нестройную стайку коллаборационистов.
– Семен Семенович, открой собрание, – приказывает Карл, когда прибывшие рассаживается по свободным местам.
Сеня приосанивается.
– А тема какая?
– Открывай, а там видно будет.
– Это непорядок.
Карл скалит зубы:
– Сенька, открывай! – И Сеня понимает, что настаивать опасно.
– Собрание коллектива театра «Эхо» объявляю открытым, – провозглашает Сеня.
– Слово предоставь, – требует Карл.
– Кому?
– А ты подумай.
– Слово предоставляется Карлу Шнайдеру, – послушно объявляет Петя.
Карл встает.
– Короче, так. Все готово. Сегодня или завтра ночью совершаем побег.
Молчание. Затем Старик осведомляется:
– Шутишь, Карлуша?
– Почему вдруг ночью?! – возмущается Анна Михайловна. – Ночью надо спать, а не побеги совершать. Если я не высплюсь, у меня потом весь день голова болит.
Сеня поднимает руку, требуя тишины, спрашивает:
– А у хозяйки, Хельги Романовны, отпросились? Она отпускает?
– Сеня, пожалуйста, не глупи, – просит Ольга. – Кто же спрашивает разрешение на побег?
– Без разрешения нельзя, – твердо заявляет Сеня.
– Ольга, зачем ты привела этого дурака? – кричит Карл. – Я же просил…
Она не дает ему договорить:
– Он не дурак и имеет право решать вместе со всеми.
– Решать нечего, – отрезает Карл. – Все уже решено.
Матушка кудахчет слабым голоском:
– Карлуша, как же решено? Я ничего такого не решила и не собираюсь никуда бежать. Уже не в тех годах, чтобы пускаться в авантюры. Все знают, здоровье у меня совсем никудышное, еле-еле душа в теле. Как же это я побегу? Сроду не бегала, врачи запрещали, а тут возьму да побегу. А если сердце не выдержит?
– Матушка Софья Кузьминична, – взывает Карл. – Это только слово такое – «побег», а на самом деле бежать не придется. Пойдем не спеша, с остановками, с отдыхом, да и идти-то всего пустяк, от дома до Полигона.
– Нет уж, уволь, разволнуюсь, давление подскочит. А если инфаркт или, того хуже, инсульт?
– Карлуша, ты ее не неволь, – просит Старик.
– А вы-то сами как? – спрашивает Карл, хотя заранее знает ответ.
Старик разводит руками.
– А что я? Думаешь, ее одну здесь брошу? И не уговаривай.
Анна Михайловна, ни на кого не глядя и ни к никому не обращаясь, однако громко, чтобы все слышали, вопрошает:
– Почему вдруг ни с того ни с сего загорелось бежать? Сколько здесь живем, никто слова не сказал о каком-то побеге.
– Прежде никто из нас не пропадал, – напомнил Данила.
– С чего ты решил, что она пропала?! – налетает на него Анна Михайловна. – Нечего выдумывать. Вернется, никуда не денется.
Эврипид понимает, что спорить с ней бесполезно.
– Ты говоришь, живем здесь… А мы не живем, нас держат помимо нашей воли.
– Тебя, может, и держат, а я живу, – не дает ему договорить Анна Михайловна. – Живу, понимаешь? Жить надо. Просто жить, а не строить разные теории. Вот я, к примеру…
Карл по опыту знает, что рассказ о себе затягивается надолго, и перебивает ее:
– Скажи лучше, ты с нами?
– Нет, нет и еще раз нет! – отчаянно мотает головой Анна Михайловна.
– Йована, думаю, можно не спрашивать, – говорит Карл.
Йован молчит.
– Ты с нами? – спрашивает Карл.
Он отрицательно качает головой. Карл поворачивается к Сене:
– Ставь на голосование, хотя и без того понятно, что остальные решили. Маша, конечно…
– Ничего тебе не понятно, – вспыхивает Маша. – Думаешь, я боюсь? Нет, я просто потому, что воровать нечестно.
– Да кто ж ворует? Что мы украдем?
– Машину вам разрешили взять?
– Нет.
– Значит, своруете, а я воровства не терплю.
Карл машет рукой:
– Все ты напутала. Мы не насовсем берем. Доедем до города, оставим, пусть генеральша забирает.
– И пойдет прямиком в полицию. А вас, как угонщиков, под замок.
– Посмотрим, кого запрут, – хорохорится Карл. – Я сам побегу в полицию, как только выйду за ворота. Мало того что в рабстве держали, еще и убили…
– Рабство! – вопит Петруша от всей души, ничуть не ерничая. – Какое рабство, если генеральша заплатить обещала? Большие деньги. Это не рабство, а работа. Я отсюда ни ногой, пока свои деньги не получу. А ты: бежать, бежать… Беги, если, когда вас поймают, не пожалеешь, что сдуру побежал. Судьба, она как вода, дырочку найдет.
Карл оскаливается:
– Жди свой гонорар и гадай, замочат – не замочат. Я к ее сволочным деньгам палкой не прикоснусь.
– Честь дороже, – кивает Данила.
Карл толкает Сеню в бок:
– Короче, все ясно. Полный консенсус. Командир, закрывай собрание.
– Собрание закрыто, – объявляет Сеня.
Все остаются сидеть, молча глядя на Карла.
– И все? – спрашивает Йован.
– Все. – Карл поворачивается к Сене: – Семен Семенович, пригляди, чтобы никто не стукнул втихаря.
Говорит, сам не зная зачем. Он твердо уверен, что ни один не проговорится. Даже те, кто его терпеть не может. Даже Сеня, готовый на все, лишь бы заработать одобрение страшных Сома и Масяни. Даже те слабые из коллабов, что мучительно завидуют решительности партизан и, чтобы им помешать, готовы на все. На все, кроме нарушения никогда не произносимого вслух завета: что бы ни случилось, малые всегда заодно – против больших.