Данила и Карл решают не рассказывать Мастеру об исчезновении Алии. Как обычно, они навещают его после полуночи.
– Улыбайся, – командует Карл, открывает дверь в камеру Юрганова и растягивает губы в гримасе, которую можно принять за улыбку, только если смотреть на него со стороны затылка.
Мастер их не ждет – в камере темно. Карл добирается до кровати, на ощупь находит ночник на прикроватном столике, включает неяркий свет. Режиссер лежит на спине на неразобранной постели одетый и неподвижно глядит в потолок. Только тяжелое дыхание говорит, что он жив.
– Кирилл Максимович, – шепотом зовет Данила.
Юрганов поворачивает голову, невидяще обращает на него запавшие глаза.
– Воды…
Карл хватает стоящий на столике стакан, бежит в темную ванную. Данила – следом за ним. В слабых отсветах ночника, падающих через открытую дверь, им удается разглядеть, что смеситель в ванне расположен внизу. Карл протягивает Даниле стакан:
– Держи.
Сам хватается за край ванны, подтягивается и перекидывает тело вовнутрь.
– Давай.
Данила передает ему стакан. Карл нащупывает кран с холодной водой, наполняет стакан, передает Даниле. Тот бежит назад, в комнату, ставит стакан на край столика, как можно ближе к кровати, а сам вскарабкивается на койку, пытается напоить Юрганова, который с трудом приподнимает голову и делает несколько глотков. Данила щупает его горячий лоб. Тридцать восемь, а может, все сорок. Без градусника не определишь. Лицо Юрганова тонким слоем заливает липкий пот, будто тело плавится, как парафин, от внутреннего жара.
Внезапно больной беспокойно ерзает, спускает ноги с кровати – Данила успевает соскочить на пол, – встает и, шатаясь, бредет в ванную, откуда доносятся звуки, по которым несложно понять, что с ним происходит.
– Отравился, – бормочет Данила.
Карл восклицает:
– Манька, сволочь! Отравила!
– Надо в больницу, – говорит Данила. – Или доктора вызвать.
– Чуши не мели.
Данила и сам понимает, что генеральша не позволит увезти Юрганова из Бурлыжника и скорее даст ему умереть, чем вызовет врача.
– Что делать будем? Ведь Масяня, гадина, никому не скажет, что Кирилл Максимович болен. Надо своими силами как-то лечить.
– Идем к Харитоновне, – говорит Данила.
Повариха выходит к ним на стук заспанная, в ночной рубахе.
– Ой, мальчики, что случилось? Нельзя вам тут быть.
– Кирилл Максимович отравился, – говорит Данила. – Едва в сознании, жар…
– Манька отравила, – хмуро бросает Карл.
Наталья Харитоновна прижимает руки к груди, словно удерживая птичку, бьющуюся за пазухой рубахи.
– Да что вы, мальчики! Быть не может. Она, конечно, злыдня, но такое себе не позволит…
– Помогите, пожалуйста, – просит Данила.
– Как я могу помочь? Я не доктор. Даже сказать о нем никому не посмею. Как объяснить, откуда узнала, что болен? Вы меня, мальчики, поймите, мне работу терять нельзя, у меня сынок на руках.
– Ну хоть лекарство какое-нибудь…
– Погодите, я сейчас.
Через минуту выходит, протягивает Карлу конвалюту с белыми таблетками.
– Парацетамол. Хотя бы температуру ему собьете.
И на том спасибо.
Данила и Карл проводят у постели Юрганова несколько часов. Единственное, чем могут помочь, – обтирают ему лоб полотенцем, смоченным холодной водой. В барак возвращаются только под утро, когда больной наконец уснул.
– Слушай, Костян, мне такой сон приснился, жуть… Надо с кем-то поделиться, иначе не успокоюсь. Карлу не хочу рассказывать.
Представляешь, мне вообразилось, как Масяня с несколькими тазиками и ножом входит в камеру к Кириллу Максимовичу. Постояла над ним, посмотрела, как он тяжело дышит в забытьи, затем не спеша пару тазиков расставила на прикроватном столике, а один расположила на полу напротив изголовья кровати. Ухватила Кирилла Максимовича за плечи, потащила и уложила его так, чтобы голова и плечи свешивались с кровати как раз над тазиком. Примерилась и глубоко резанула ножом по горлу. Кирилл Максимович захрипел, забился, а Масяня прижала его так, чтоб не трепыхался и чтоб кровь лилась в тазик. Ждала, пока выцедится все до последней капли. Полный тазик осторожно отставила в сторону, чтоб не расплескался, и принялась Кирилла Максимовича разделывать. Разрезала на нем майку, трусы – он, когда занемог, лег в постель, не раздеваясь, – и взрезала живот от грудины до лобка. Кишки вытащила, размотала, бросила в тазик. Легкие и печень в свободный тазик шмякнула. Туда же и почки пошли. Я видел в детстве, как лошадь режут и разделывают, на всю жизнь запомнил. Меня особенно поразила у вскрытого коня пустая грудная клетка – перламутровый свод, напоминающий внутренний купол огромной морской раковины. Вот и у Кирилла Максимовича был такой же купол – чистый и сияющий.