Выбравшись из подсобки, Ольга бежит в мужское общежитие, которое она отказывается даже мысленно называть бараком или казармой. Артисты не должны опускаться до того, чтобы даже в шутку причислять себя к зэкам или пушечному мясу. Она осторожно, чтобы не разбудить спящих, открывает дверь. Карл спит на краю ближнего к двери матраса. Ольга легонько трясет его за плечо и горячо шепчет:
– Карл… Карл, проснись…
Он открывает глаза.
– Что случилось?
– Надо поговорить. Не здесь, давай выйдем, – шепчет Ольга.
– Иди, – буркает Карл, – я сейчас.
Ему неловко вставать при ней из-за утренней эрекции.
Ольга выходит, Карл натягивает детские шортики и выходит вслед за ней.
– Сеня мог подслушать, – шепчет Ольга.
– Да говори же, что случилось.
– Крысы.
– Ты что, крыс боишься?
– Нет, не боюсь, не в том дело. Они вино воруют.
– Чудеса, – говорит Карл. – А как они бутылки без штопора откупоривают?
– Они не пьют. На продажу.
– Ну все, конец времен, – говорит Карл. – Даже крысы бухлом торгуют.
Ольга сердится:
– Карлуша, не придуряйся! Ты все прекрасно понимаешь. Знаешь, что я не про грызунов говорю, а про Масяню с мужем.
– Нам-то какое дело? – сердится Карл. – Пускай хоть весь Бурлыжник вывезут на продажу.
– Это наш шанс… Понимаешь?
От возбуждения Ольгу бьет дрожь.
– Успокойся, – говорит Карл, – расскажи по порядку, не спеша.
Ольга рассказывает.
– Ай да Масяня! – восхищается Карл. – Лихая гадина. Но нам от этого ни холодно ни жарко. Нас это никак не касается. Был бы у нас водитель… А так просто приятно, что они на несколько миллионов генеральшу нагреют.
– Но ты-то умеешь водить! – кричит Ольга.
– Умею, да ноги коротки, – говорит Карл спокойно. – До педалей не дотянусь.
– Как же ты учился?
– Отец меня на колени к себе сажал, а сам педалям шурудил. И скорости переключал.
– У нас Мастер есть. Сядешь к нему на колени.
– Эх, Оля, Оля, вот до чего машина с личным шофером некоторых девушек доводит. Совсем ума лишаются. Ты представь, какое это сложное дело – педалями и сцеплением манипулировать, скорости переключать… Навык нужен, координация… А Кирилл Максимович, как и ты, в машину только на пассажирское сиденье садился. Он даже с места стронуться не сумеет. А если б даже умел. Ты же помнишь, я только заговорил о том, чтоб БТР угнать, он сразу же руками замахал. Западло, мол…
– Ладно, уйдем пешком.
– Не сможем, ворота не откроем. Должен же быть какой-нибудь выход…
– Послушай, а Катя?
– Что Катя?
– Она умеет водить. Говорила однажды.
Карл мрачно пожимает плечами.
– Оленька, ты хоть иногда смотри на вещи реально. Екатерина большая. Она на сговор с маленькими никогда не пойдет. Она нас ненавидит.
– Как ты можешь так говорить? Это несправедливо! Она к нам хорошо относится. Защищает. Она за справедливость. Ты сам слышал и видел.
– Слышал, – соглашается Карл. – Но не видел. Всё только на словах.
– Я ее уговорю.
– И не думай! Она нас хозяйке заложит. В общем, кончай дурью маяться. Зря только разбудила. Пойду досыпать.
Карл скрывается в общежитии. Ольга совершает восхождение на второй этаж. Останавливается возле двери комнаты, где ночует Катя. Стучать громко она не решается, чтобы не разбудить волкодавов, квартирующих по соседству.
Екатерина открывает дверь, но остается стоять на пороге, не приглашая ночную посетительницу войти. Рассказ Ольги выслушивает с непроницаемым лицом.
– Что за глупость – бежать? Зачем?
– Ты разве не понимаешь?
– Не понимаю и не хочу понимать. Надо подождать несколько дней, и все решится само собой.
– А если не решится и мы упустим единственный шанс? А что, если новые хозяева окажутся даже хуже, чем она?
– Надо надеяться на лучшее. Вряд ли лилипуты понадобятся новым хозяевам.
– Вот именно, вряд ли. А если генеральша победит и все пойдет по-прежнему, хуже прежнего? Она захочет доказать самой себе, что может творить в Бурлыжнике все что душе угодно. Но это, наверное, не главное. Понимаешь, нам важно самим решать свою судьбу, а не зависеть от того, что решат за нас другие. Ты же сама видишь, насколько унизительно наше положение. Ведь и сама в каком-то смысле находишься в таком же.
– Вот уж нет! Ты меня с вами не равняй.
Что-то звучит в этом восклицании такое, что Ольга не удерживается от вопроса, хотя понимает, что его не следует задавать:
– Почему? В чем отличие?
Екатерина спохватывается:
– Прости, ты, наверное, не о том подумала, что я имела в виду.
Ольга уточняет:
– То, что ты большая, а мы маленькие, ты об этом?
– Вовсе нет. Вас принудили, а я по договору. Сама согласилась присматривать за маленьким гаденышем.
– Ясно, – говорит Ольга. – Действительно, большая разница. Но ведь если ты добровольно, то твое положение даже хуже нашего.
– Вот еще! – негодует Екатерина. – Меня не заставляют бегать по полю с мячиком или чистить картошку. Это вы, бедняжки, так страдаете, что даже готовы переступить через заповедь «Не укради». Меня вообще удивляет, что вы, казалось бы, люди искусства, артисты, готовы действовать как малолетние угонщики. И меня туда приглашаете. Не стыдно ли?
– Ясно, – повторяет Ольга. – Нельзя посягать на священную частную собственность, пусть даже добытую воровством. Но раз разговор дошел до юридической стороны, то мы-то не воруем, всего лишь хотим позаимствовать на время… А главное, мы не переступаем предел необходимой обороны. Никто не пострадает, и машина в том числе.
– Чушь! От кого обороняетесь? Кто на вас с оружием нападает?
– С оружием – никто. Но разве ты не видишь, что мы ходим по краю. Игры в концлагерь, разговоры про то, как жечь людей… Чем это все закончится? Сом постоянно подначивает Эрика на какие-то жестокости… Ты знаешь, что мальчишка собирается сжечь мышь, которую ему купили?
– Кто тебе это сказал? Ты преувеличиваешь. Эрик страшно избалован, но он не садист. Он не станет мучить зверька. А Сому просто нравится вас пугать.
– Может быть, не садист. Не знаю. Я не психиатр. Но он наверняка захочет сам проделать те ужасные вещи, о которых ему рассказывает Сом. И достаточно какой-нибудь случайности, чтобы…
– По-моему, у тебя паранойя. Это шестилетний мальчик. В этом возрасте все дети экспериментируют. Пробуют всё, до чего могут дотянуться. А вы – взрослые люди. Немного инфантильные, уж извини, но взрослые. Вы должны влиять на ребенка, воспитывать его, а не жаловаться на него…
– Ты, кажется, забыла про Сома. Вот кто на него влияет. При твоем попустительстве…
Обсуждение незаметно переходит в перепалку. Они уже обвиняют друг друга. Ольга спохватывается:
– Катя, я не спорить пришла, а за помощью. Ты ведь всегда за нас заступалась. Помоги нам. Мы с тобой, кажется, зашли в тупик, ударились в какие-то отвлеченные рассуждения. А надо довериться чувству. Я очень рассчитываю на твое чувство справедливости. Оно подскажет, помогать нам или не помогать.
Ольга, подняв голову, вглядывается в лицо возвышающейся над ней Екатерины, пытаясь прочитать на нем признаки сочувствия. Но свет ночника падает из комнаты в темный коридор и рисует лишь неподвижную статую, отлитую из темноты. «Почему она стоит на пороге, а не приглашает войти?» – думается вдруг Ольге. Голос Екатерины остается ровным и кажется таким же бездвижным, как тело.
– Лучше бы ты придерживалась рассудка, а не заговаривала о чувствах, – произносит Екатерина, и Ольгу поражает холодность ее тона. – Мои эмоции тебе не понравятся. Ты уверена, что я должна, да что там должна, обязана, как ты выражаешься, помочь вам? А если прямо, то угнать чужую машину. А я тебя спрошу: почему, с какой стати я должна вам помогать? Ах, наверное, из чувства гуманности, из идеи о том, что каждый порядочный человек должен помогать слабым, обязан их защищать. Но разве вы слабые? Разве вы считаете себя слабыми? Знаете, в чем ваша беда? Вы, лилипуты, как в той книжке, опутываете Гулливера сотнями канатов, не давая ему двинуться.
Ольга не может удержаться от восклицания, в котором смешивается удивление и негодование:
– Да чем же мы тебя опутали?!
– Само ваше присутствие в Арсенале – обуза. Сама мысль о том, что вас угнетают и что я обязана вступиться за угнетенных малюток. Мне что, своих проблем не хватает? Спасибо, выше крыши. Сом скалится похабно. Вася, хозяйский клеврет, ест глазами и норовит тайком, как бы случайно, прикоснуться. На большее не решается – хозяйку боится. Но все равно противно. Приходится быть начеку, следить за дистанцией. А звереныш, дикий малютка Эрик! Постоянно надо его одергивать, чтобы пакость какую-нибудь не ляпнул или не сотворил, да притом дергать деликатно, не то его мамаша разгневается… И тут вы – здравствуйте, пожалуйста… Постоянно ждете, что вас защитят, за вас вступятся, вам помогут. И при этом держитесь на равных с нормальными людьми, пуще того – с высокомерием. Будто малые размеры дают вам какое-то превосходство. До того как встретилась с вами, я в жизни не видела ни одного лилипута. Можно сказать, не знала, что они – то есть вы – существуют на свете. Поначалу вы мне даже понравились. Такие забавные, веселые, артистичные. И я, как могла, старалась защищать вас. Так меня воспитали. Знаешь, все эти либеральные ценности: все люди равны, независимо от расы, цвета кожи и, оказалось еще, независимо от роста, – все имеют право на свободу и бла-бла-бла. Я и сейчас верю в эти ценности. Но на практике оказалось, что они не ко всем людям применимы. Оказалось, что, помимо прочих свобод, есть еще и свобода выбора. Стать преступником – это тоже свободный выбор.
Ольга от возмущения забывает о спящих неподалеку волкодавах и кричит во весь голос:
– Екатерина, неужели ты нас в преступники зачислила?!
– Подожду, пока вы угоните броневик. Хотя вообще-то достаточно только намерения.