Ольга не спит, лежит с открытыми глазами, вспоминает в который уже раз вчерашнюю похвальбу Эрика:
– А мне завтра мышку привезут.
– Живую или игрушечную? – спросила Ольга.
Эрик важно:
– Конечно, живую. Игрушечную любой дурак сожжет.
– Ой, – испугалась Маша. – Ты ее сжечь собираешься? Ей же больно будет!
Проняло даже Петрушу. Серьезно, без обычного зубоскальства сказал:
– Ну, больно не больно, а мышей жечь нельзя.
Эрик удивился:
– Почему? Людей можно, а мышей нельзя?
– Кто тебе сказал, что людей можно?
– Партнер сказал! Ты сам слышал!
Ольга слушает ночные звуки – отдаленные голоса, смех, порой шаги в коридоре… Наконец все стихает. Внизу в вестибюле большие напольные часы у подножия лестницы бьют двенадцать. Нет, еще рано, думает Ольга. Стоит подождать еще немного для верности. По ее прикидкам, проходит около получаса.
Внезапно в комнате становится очень темно. Обычно в окна падает свет со двора. Но сейчас там почему-то не горит ни один фонарь из тех, что установлены по периметру. Возможно, освещение всегда выключают в это время. Ольга не знает, так ли это. Она ни разу не просыпалась ночью и крепко спит до утра. Ее не беспокоит, что придется добираться до каморки с хомяком на ощупь. Она никогда не узнала бы, где его прячут, если б не Матушка и Анна Михайловна. Они на кухне свои и в курсе всех местных событий. Матушка показала ей дверь, за которой ждет своей участи бедный зверек. Ольга уверена, что справится без труда. У нее хорошая зрительная память. И она несколько раз мысленно проделала путь до заветной двери, чтобы скоротать ожидание. Осторожно, чтобы не разбудить лежащую рядом Татьяну, она спрыгивает на пол.
– Ну ты и упертая, – говорит в темноте Татьяна. – Решила все-таки поступить по-своему? Очень глупо. Ты не подумала, что, пока гаденыш будет возиться с хомячком, нас он оставит в покое? Кто тебе важнее: мы или хомячок? А в принципе, одним грызуном больше, одним меньше – значения не имеет. Ты не можешь спасти всех хомячков на свете. Хотя риска, конечно, никакого. Просто глупо.
Ольга, не отвечая, пробирается к выходу. Подтаскивает стул к двери, взбирается на него, чтобы дотянуться до дверной ручки. Легко спрыгивает на пол и выходит на балюстраду. Дверь притворяет, не захлопывая.
Ориентиром для нее служат столбики балюстрады. Она на ходу касается их левой рукой, переходя от одного к другому, чтобы не пропустить выход на лестницу и не уйти в другое крыло.
Рука уходит в пустоту. Лестница.
Спуск оказывается намного труднее, чем представлялось Ольге. Днем она слетала вниз, соскакивая со ступеньки на ступеньку, рискуя сломать шею. Ночью страшно шагать в черную пустоту, уходящую куда-то вниз. Воображение отказывается слушать разумные доводы о том, что она много раз спускалась и поднималась по этим ступенькам, что внизу нет ничего опасного, а начинается безопасная ровная поверхность. Если осторожно спускаться на край каждой ступеньки, если осторожно садиться на край каждой ступеньки, спускать ноги вниз и вставать, то не упадешь. Если, конечно, не запаникуешь, не потеряешь равновесие и не покатишься, как камень с горы, ударяясь о каждую выставленную навстречу острую грань. И ничто не задержит падение впереди, и вокруг пустота.
Ольга поворачивается лицом к лестнице, ложится и медленно сползает вниз ногами вперед, пока не нашаривает поверхность следующей ступени. Ставит на нее обе ноги, приподнимается на четвереньки, вновь ложится, нащупывая нижележащую опору… Спускаться таким манером труднее и, наверное, опаснее, но не так страшно. По крайней мере, под руками есть нечто осязаемое и твердое, за что можно цепляться. Бронзовые прутья, прижимающие ковер, представляются ей надежной страховкой.
Ольга считает ступени. Десять она уже преодолела, но не знает, сколько осталось, и жалеет, что не догадалась пересчитать днем. Но кто ж знал, что придется спускаться в полной темноте. Наконец пол. Чудо устойчивого прямохождения.
Никто из сверчков никогда не заглядывал в ту часть здания, где находится каморка, в которую поместили хомячка. Положение ухудшается тем, что в темноте она не может различить, какой касается поверхности. Стена ли это или плотно закрытая дверь? Впрочем, даже если она найдет комнату с хомячком, то не сумеет в нее войти. Дверная ручка расположена слишком высоко. И бессмысленно искать в темноте, нет ли поблизости какой-нибудь подставки. Хуже всего то, что Ольга не представляет, где она находится. Возможно, забрела куда-то, где нет ни одного окна. И когда включится свет, будет по-прежнему блуждать в темноте.
Ольга направляется вправо, надеясь, что верный угол выведет ее к цели. Она гадает, правильно ли идет, как вдруг видит впереди едва различимый мерцающий прямоугольник – проем в коридоре, ведущем к служебным помещениям, кухне и кладовым. Кто-то бродит по кухне со свечой? Кто мог ночью забраться на кухню и зачем? Один из волкодавов спьяну ищет, чем бы закусить? Но почему он не зажигает свет? Кто бы там ни был, следует держаться настороже. Мысль о том, чтобы отказаться от спасательной операции, ей в голову не приходит.
Она бегом пересекает вестибюль, проходит по правому коридору, сворачивает в боковой проход, где находится каморка с клеткой хомячка. На ощупь находит дверь, и в этот момент дальний конец прохода освещается, Ольга видит Масяню и какого-то мужчину с налобными фонариками на головах, толкающих тележку, на которой уборщица Варвара таскает по всему дому свои инструменты – щетки, швабры, ведра, бутыли с растворителями и бог знает с чем еще. Они светят перед собой и не замечают Ольгу, но как только приблизятся… Убежать назад она не успеет. Ольга бессознательно пытается вжаться в дверной проем и вдруг чувствует, как дверь под нажимом поддается и приоткрывается. Она юркает внутрь, собирается закрыть дверь, но любопытство преодолевает страх. Она оставляет щель, чтобы узнать, чем заняты Масяня и сообщник, которые уже поравнялись с ее убежищем. Она видит, что тележка загружена картонными ящиками. Один из ящиков, установленный неустойчиво, кренится набок, из него вываливаются и раскатываются по полу бутылки с цветными этикетками. Мужчина бросается поддержать падающий ящик, но неловко задевает стоящие рядом. Шатается и грозит развалиться вся пирамида.
– Андрон, держи! – шепотом кричит Масяня.
Поздно. Ящики один за другим соскальзывают с тележки, бутылки вываливаются на пол.
– Недотепа, – шипит Масяня. – У тебя что, манипуляторы плохо привинчены? Вот повезло выйти замуж за бракованного андроида.
– Машенька, ты же сама этот ящик ставила, – оправдывается муж.
– Опять? – грозно спрашивает Масяня. – Опять свои косяки на меня сваливаешь? Собирай!
Она стоит, скрестив руки на груди, наблюдает, как муж собирает бутылки и ставит их в ящик.
– Есть разбитые?
– Штуки три.
– Представь-ка, что не шмурдяк, а дорогое растеклось бы. Там каждая бутыль по тыще долларей может стоить. А то и больше…
«О чем они говорят? – думает Ольга. – Что за шмурдяк?» Неожиданно ее осеняет: вино! Они воруют у генеральши дорогое коллекционное вино и заменяют его дешевым пойлом. Надеются, что при нынешней неразберихе подмена обнаружится не скоро. Хозяйке Арсенала не до хозяйства, если она вообще когда-нибудь им интересовалась. К тому времени, когда жизнь в Бурлыжнике так или иначе устаканится, воров и след простынет.
Ах они крысы! Ольга не сочувствует обворованной генеральше, она ненавидит воровство.
Масянин муж ползает на карачках, подбирая бутылки, канючит:
– Маша, а Маша…
– Чего тебе?
– Что-то мне сегодня неспокойно. Боюсь, поймают нас…
– Ну вот опять! Не дури!
– Нет, Машенька, чувствую, что-то не так. Кажется, следят за нами… А что, если Сом камеры не выключил, а записывает? А потом начнет шантажировать.
– Дроня, ты голову-то включи. Камеры не Сом включает, а Шакс, ну, который из этих, из вояк. Зачем тогда он ворота открыл, тебя с машиной впустил и свет вырубил, если писать задумал?
– Ну не знаю, может, там ночная съемка какая-нибудь…
– И что? Кому он эту запись покажет? Его же первого за жопу возьмут. Почему не остановил? Значит, сообщник. Нет, он мне сам говорил, что не только свет отключает, но и на всех камерах питание. Ежели вдруг чего, отбрешется: были, мол, неполадки на линии. Ни с того ни с сего пропало электричество, а потом само включилось…
– Все равно тревожно. Будто предчувствие какое. А вдруг собаки вырвутся…
– Дроня, ты совсем как баба…
И Сом с ними. Сообщник. А кто отключил электричество и камеры? Значит, у них есть еще один подельник среди волкодавов – тот, кто сейчас несет дежурство в операторской. Они упоминают Шакса. Ольга не знает волкодавов по именам, они для нее на одно лицо. Кроме командира и красавчика, которого она почему-то смертельно боится…
Одна из бутылок откатывается далеко от тележки. Лежит рядом со щелью, через которую Ольга наблюдает за крысами. Масяня направляется к ней.
– Опять Варька дверь не закрыла.
– Машенька, тебе-то что? – спрашивает муж.
– Непорядка не люблю.
Ольга едва успевает отскочить в сторону, надеясь укрыться позади дверного полотна, когда дверь откроется. Слышит, как Масяня говорит про кого-то, очевидно про Варвару:
– Хомячка хоть бы не выпустила.
Узкая полоса света, проникающая в Ольгино укрытие через дверную щель, внезапно начинает расширяться. Дверь распахивается, отодвигая Ольгу в сторону и едва не сбивая с ног. Еще миг, и Масяня почувствует, что какая-то помеха мешает двери свободно открыться, и захочет посмотреть, что мешает.
Яркий фонарный луч скользит по полкам и останавливается в углу, где на полу под стеллажом с бытовой химией стоит маленькая клетка с маленьким зверьком. Луч застывает на миг, затем дверь захлопывается.
Ольга инстинктивно ждет, что глаза привыкнут к темноте после слепящего света. Но в ее убежище не проникают даже те несколько фотонов, которые, как уверяет нас наука, способно различать человеческое зрение. Она по-прежнему не видит ни зги. В темноте пробирается в левый угол, на ощупь открывает дверцу клетки и достает хомячка. Тепло крошечного тельца действует на нее успокаивающе. Сердцебиение постепенно успокаивается. Ей приходит в голову, что она не знает, как зовут хомяка. Да и вряд ли в зоомагазинах дают имена существам, которые есть всего лишь товар. Однако это мужественное создание заслуживает собственного имени. Ей неизвестен пол ее сокамерника. Но она убеждена в его храбрости и стойкости, так что решает назвать нейтрально – Кузей. Имя подходит при любом раскладе. Странные мысли приходят человеку в абсолютной темноте в экстремальной ситуации. «Не бойся, Кузя, – шепчет Ольга, – я не позволю тебя обидеть». Надо подождать, пока крысы завершат экспроприацию.
Сколько времени уйдет на то, чтобы выгрузить бутылки с дешевым вином из коробок, заменить ими дорогое вино в ячейках и уложить бутылки с дорогим вином в картонные ящики? Ольга представляет, как она сама организовала бы работу. Нужно снять коробку с тележки, поставить рядом со стеллажом и вынимать одну за другой бутылки из ящика, а на их место вставлять из ячейки. Рядом трудится сообщник, кто из них закончит быстрее? Ольга ставит на женщину. Впрочем, Масяня не слишком любит физическую работу – небось стоит в стороне и дает указания муженьку. Когда ящик заполнен, его отставляют в сторону. Сколько их помещается на тележке? Около десятка, то есть около двухсот или двухсот пятидесяти бутылок. Сколько времени уйдет на одну коробку? Минуты три-четыре, если работать не спеша. Полчаса на все про все. К сожалению, дверь закрывается плотно и невозможно будет услышать, как крысы толкают тележку к черному ходу.
Наконец Ольга решает, что прошло более половины часа. Можно выбираться из ловушки, которая стала ее убежищем. Она осторожно опускает хомячка в карман шортиков. Можно было, конечно, на время посадить Кузю назад в клетку, чтобы освободить руки, но Ольге почему-то этого очень не хочется.
Она пробирается туда, где должна находиться дверь, и действительно ощущает под пальцами гладкую поверхность, отличающуюся на ощупь от шероховатых стен. Шарит в поисках ручки и не находит. Она поднимается на цыпочки, ощущает кончиками пальцев некий выступ и мысленно воспроизводит его форму. Гриб. Плохо, очень плохо. Будь это нажимная рукоять, отпирающая защелку, она могла бы подпрыгнуть, повиснуть на рукояти и, барахтаясь на весу, на несколько миллиметров сдвинуть дверь на себя. Чтобы язычок защелки вышел из гнезда. Кноб необходимо одновременно повернуть и потянуть на себя. Ольга в темноте исследует каморку, но не находит предмета, который мог бы послужить подставкой. Как жаль, что она не способна летать. Ольга садится на пол в углу рядом с пустой клеткой, готовится к любому исходу своей спасательной экспедиции и незаметно засыпает.
Просыпается Ольга оттого, что кто-то входит в каморку и зажигает свет. Это Варвара пришла взять что-то необходимое ей для уборки. Удивленно спрашивает:
– Ты что здесь делаешь?
Замечает пустую клетку:
– А мыш где? Ты, что ли, его взяла?
Ольга молча кивает.
– Отдай!
– Варя, ты знаешь, что с ним собираются сделать? – спрашивает Ольга.
– Ну.
– Так знаешь или нет?
– Типа того.
– И все равно хочешь унести?
– Накажут, если скажу, что пропал. Марья Макаровна с меня шкуру спустит.
– И тебе не жаль хомячка?
– Он же просто мыш. Им не больно. А ты мыша жалеешь, а что со мной будет, тебе до лампочки.
– Тебя в любом случае не сожгут. Предположим, отругают. Но от этого еще никто не умирал.
Варя смотрит на Ольгу, очевидно, что-то прикидывает. Наконец говорит:
– Мне работу терять нельзя. Отдай или силой отниму.
Ольга секунду колеблется, затем проскальзывает мимо Варвары и забирается на стеллаж, на самый верх, где девушка не может ее достать.
– Дура! – кричит Варя. – Я из-за тебя работы лишусь.
Лезет вслед за Ольгой, но стеллаж не выдерживает ее тяжести и обрушивается. Обе девушки летят на землю, Ольга приземляется поверх Варвары, что смягчает падение. Могла бы убежать, однако Варвара нуждается в помощи. Ольга присаживается с ней рядом.
– Варя, ты как? Ничего себе не повредила?
Варвара протягивает руку, хватает Ольгу, после непродолжительной борьбы отнимает у нее Кузю.
– Ишь, заботливая! Убирай теперь за тобой. Это ж полдня уйдет собирать да расставлять.
– Я помогу, – говорит Ольга.
– Это ты-то, малявка? – фыркает Варвара. – Иди уж, я сама.