Дети – они как собаки. Или как кошки. Знаю, сам был когда-то ребенком. А собаки – они как дети. Не случайно любимого песика, которого носят на руках, называют сынулей. А неблагодарный сынуля постоянно, при всяком удобном и неудобном случае, пробует, сможет ли одержать верх над родителем, чтобы стать вожаком стаи. «Не удалось на сей раз – не беда. Будем над этим работать», – думает он. Единственное исключение – сынуля или дочурка уже давно верховодят в семье, хотя собачьи родители, вернее всего, этого не сознают…
Собака отвоевывает статус в честных поединках. Кошка добивается контроля над человеком тихой сапой. Бьет на жалость. Заставляет подчиниться, издавая якобы жалобное, а на самом деле наглое мяуканье.
Эрик избрал кошачий способ. Вышел на середину тренажерной, понурившись, опустив голову, утирая невидимые миру слезы. Но народу было не до него.
– Ну что, добились своего?! – Татьяна, рыжая защитница женских прав, сдернув с носа очки, размахивая ими, кричала: – И вас, мужиков, и женщин – всех бы перепороли, если б не Оля… Вечно вы так! Обгадитесь, а женщины вас выручай!
Анна Михайловна с вершины матриархального Олимпа вещала:
– Не знаю, что со мной было бы, если б я оказалась на месте Василия Ивановича… Наверное, не смогла бы жить…
Мужчины вяло отбрехивались. Еще не отошли от шока, вызванного экзекуцией, пусть даже не доведенной до исполнения.
Эрик всхлипнул. Тихо. Затем погромче. И наконец заревел во весь голос. Женщины бросились к нему:
– Эрик, что с тобой?
– Эрик, что случилось?!
– Не плачь, Эрик, – сказала Матушка. – Кто тебя обидел? Мы никому не позволим обижать маленьких…
Знать, не зря она получила прозвище Матушка, если бросилась утешать чужого ребенка, по вине которого так грубо и несправедливо унизили ее мужа. Страннейший образец безумного материнства.
– Я хотел с вами подружиться, а вы меня прогнали, – провыл Эрик.
– Эрик, мы тебя не прогоняли, а просто спали…
Эрик даже ножкой топнул.
– Нет, прогнали. Вот он, – кивок на Даню, – пугал. А я всю ночь не спал… Мечтал, как мы будем играть…
Он вновь не слишком правдоподобно завыл. Лора тряхнула головой, откидывая упавшую на глаза прядь серебряных волос:
– Ах, ах, ах! Умираю от жалости… Брось придуряться! Хреновый из тебя актер.
– Лора, нельзя так с детьми! Язык придержи, – прикрикнула на нее Матушка. – Эрик, ты ночью мечтал, как будешь играть. А в какие игры?
– Да, Эрик, какие игры ты придумал? – подхватила Анна Михайловна.
– Не знаю, – промямлил мальчишка. – Я просто представлял, что мы играем.
Хотелось бы мне знать, кто из нашей братии играл в детстве с другими детьми в игры, которые обычно называют подвижными. Боюсь, никто. Так что мы были плохими советчиками. Я спросил:
– В шахматы умеешь играть?
– Не хочу.
– Так скажи, во что хочешь…
– Чего тут думать, – мрачно сказал Карл, – в футбол надо играть.
Эрик восторженно завопил:
– Футбол!!!
Он никогда еще не играл в футбол. Как, впрочем, и мы. Но побегать с мячом, называя это занятие футболом, сумеет любой.
– Отлично придумано, – одобрил Василий Иванович.
Железный человек! Издевательство ничуть не поколебало его уверенности в себе. Возможно, в самой глубине души он был даже рад случаю показать коллегам, каков он в корне… Так или иначе, Старик продолжал распоряжаться как ни в чем не бывало:
– Судить буду я.
– А девчонкам тоже можно играть? – спросил Эрик.
Старик засмеялся:
– Конечно, можно. Что ж они – не люди?
Эрик кивнул с глубокомысленным видом:
– Хорошо. А то нас, пацанов, на две команды не хватит.
И запрыгал на одной ножке, вопя:
– Футбол, футбол, футбол!
Даня остановил его:
– Постой-ка… Мяч-то у тебя есть?
Эрик застыл на одной ноге.
– Есть. Много, для тенниса.
– Нужен вот такой, большой, футбольный, – Даня показал, какой именно.
– Такого нет, – сказал Эрик и добавил важно, копируя, должно быть, мать: – Но прикажу, чтоб срочно доставили… Я сейчас!
Он вприпрыжку выскочил из барака, а мы вновь принялись совещаться. Мнения, как всегда, разделились. Большинство оказалось коллаборационистами, которым представилось, что тюремное заключение превратилось в заботу об одиноком ребенке.
Эрик вернулся с мячом. Мы разделились на две команды – мужскую и женскую. Эрик, разумеется, объявил себя капитаном мужской. Он же выбрал и капитана противниц – указал на Лору.
– Вот она пусть будет.
Петруша прошептал Лоре:
– Ого, у тебя появился новый поклонник. Имеешь шанс стать миссис Бурлыжник. Лет эдак через пятнадцать. Все равно раньше нас отсюда не выпустят.
– А ты ко мне в шуты пойдешь, так, что ли? Зря мечтаешь. К этому времени наши возьмут власть, и тебя, если не перевоспитаешься, повесят на воротах.
Она была крайней анархисткой, правда келейной, книжной. Ни в одной партии не состояла, в акциях участия не принимала и ни разу в жизни не видела настоящего живого анархиста.
Матушку и Анну Михайловну, катастрофически неспособных играть в футбол, от игры освободили. Масяня, которая в разгар игры пришла посмотреть, все ли в порядке, увела их работать на кухню, чтоб не болтались без дела. На кухне они впоследствии и закрепились, перейдя из актрис в кухонные работницы.
«Не умеете бегать, будете чистить картошку», – как выразилась Масяня.
Чистить картошку они тоже не умели, но по крайней мере были при деле.