Эврипид

Рано утром милый Эрик, сама непосредственность, ворвался в барак, трубя в дудку, издававшую мерзкие звуки.

– Тру-ту-ту-ту! Человечки, просыпайтесь!

Для актеров ранее пробуждение смерти подобно, разбудить нас не так-то легко. Один лишь Данила проворчал:

– Малыш, не мешай людям спать.

И вновь уснул. Счастливец. Я, проснувшись, уснуть не могу, а потому стал наблюдателем дальнейших событий. Эрик не унялся. Затрубил пуще и закричал:

– Человечки! Вставайте! Я вам приказываю!

Вероятно, со спящими он чувствовал себя свободнее, чем с бодрствующими, – так мы более походили на живые игрушки. Полусонный Данила приподнял голову:

– Знаешь, если бы я в твоем возрасте приставал к старшим, меня бы выдрали как сидорову козу.

Эрик опустил дудку.

– Что значит «выдрали»?

– Выпороли, – пробормотал Данила, уронил голову на подушку и уснул.

Эрик затрубил. Данила проснулся.

– Чего?

– Почему тебя выпороли?

– Меня не пороли, а вот кое-кого надо бы, – зевая проговорил Даня и состроил страшную гримасу. – Чтоб не будил взрослых.

Это объяснение Эрик понял. Он попятился, затем бегом бросился из барака. Не прошло и пяти минут, как в дверь ворвалась сама генеральша. В развевающемся полупрозрачном пеньюаре она выглядела бы соблазнительно, если б не гневное лицо. Эриния. Я не из тех, кого привлекают фурии. За ее спиной маячила Масяня.

– А ну всем встать!

Народ зашевелился. Послушный Сеня вскочил.

– Встать! – повторила Эриния. – Встать и слушать. Я не за тем наняла вас, чтобы вы обижали моего сына.

Карл откинул простыню, встал, как был – в трусах, мятой майке, со всклокоченными волосами, – и бросил хриплым со сна голосом:

– Никто его не обижал.

– Его напугали.

– Ему просто объяснили, что нельзя будить взрослых в такую рань.

– Эрик может будить вас, когда захочет. Вы обязаны выполнять все его пожелания. За это деньги получаете…

– До сих пор не получили ни копейки, а торчим здесь уже пятый день.

– Вы еще ничего не заработали, – холодно молвила генеральша. – Расчет получите, когда в ваших услугах не будет нужды.

– Это когда же?

– Зависит от Эрика. Повторяю: вы обязаны выполнять любое его требование.

– А если я не смогу? Или не захочу, – пискнул Петруша тонким шутовским голоском.

Эриния сказала холодно, безо всякого выражения:

– Захочешь.

Народ возроптал без слов.

– Кто из вас пугал моего сына? – спросила Эриния.

Никто не отозвался.

– Останетесь без завтрака. Все.

Вскочил на ноги Данила Квон.

– Я всего лишь с ним пошутил.

Эрик из-за материнской спины строил ему рожи. Эриния даже не потрудилась взглянуть на преступника. Глядя прямо перед собой, она проговорила:

– Думай, с кем шутишь. Общее наказание остается в силе. А ты, китаеза, еще и не обедаешь.

Она пошла к выходу, но на пороге остановилась:

– Если думаете, что санкции всегда будут такими… мягкими, то ошибаетесь. Советую не проверять.

И вылетела из барака. Эрик шмыгнул за ней. Не решился оставаться наедине с сердитыми человечками без силового прикрытия. На защиту Масяни он, вероятно, не особенно надеялся. Она тотчас же приступила к разбору полетов, нацелив палец на Сеню:

– А ты, длинный, куда смотрел?!

Сеня сконфузился:

– Я спал.

– Спал он, – Маня иронически уперла руки в бока. – А ежели волк?

Сеня растерянно заморгал:

– Где?

– Да прямо здесь. Прокрался и утащил одного из малявок. Ну, конечно, не волк, а собака. Все едино. Видал, какие звери ночью во дворе бегают? Таким тварям пигмалион – только на зубок. Они всегда голодные. Глотают, не жуя.

Она ничего не знала о судьбе Миши Кузнецова, но случайно попала в точку и с наслаждением увидела ужас, вспыхнувший в Сениных глазах.

– Они в дом не могут… – пролепетал Сеня.

– Это отчего же?! Сторож при дверях заснет – вот как ты, скажем, а они ворвутся.

– Не пугайте мальчонку, – сказал старик Калачев. – Сеня, не бойся, этих собак специально дрессируют, чтоб в дом не лезли.

– Сморчок дряхлый откуда-то выскочил, – констатировала Масяня, грозя Калачеву пальцем. – Все-то он знает. Смотри, старик, дисциплину мне не разлагай. Накажу!

И отбыла, оставив за собой последнее слово, довольная проведенной воспитательной работой. Старик Калачев, присев на свое беговое ложе, поманил Сеню к себе.

– Садись-ка рядом. Скажи, Сенюшка, ты понимаешь ли, чего она от тебя добивается?

– Чтоб я… дисциплину поддерживал.

– Так, да не так. На самом деле она хочет, чтоб ты оторвался от товарищей и перешел на ее сторону. Понимаешь?

Сеня отрицательно помотал головой.

– Вертухая из тебя хочет замастырить, – объяснил Карл.

Судя по Сениному виду, вмешательство Карла его окончательно запутало. Пока старик Калачев подбирал объяснение попроще, в барак вошла Ольга.

– Почему в столовую не идете? Голодовку объявили?

– Наказали нас, – пропищал Петруша. – Оставили без завтрака. Погибаем голодной смертью.

Ольга молча повернулась и ушла. Актеры, не сговариваясь, сгрудились возле беговой дорожки.

– Надо нам, братцы, способ найти, как совладать с чертенком, – начал Старик. – Этак он на всякий наш вздох будет жаловаться мамаше, а та…

– А та варить нас в кипящем масле, – мрачно подхватил Ленский. – Вот увидите, до этого еще дойдет…

– Не каркай! – оборвал его Карл. – Накаркаешь.

По сути, в грубой форме согласился с Володиным пророчеством.

– Когти рвать надо, – сказал Петруша.

– Не получится, – сказал Йован. – Сигурност. Всюду стражари.

– Жарил я этих стражарей, – сказал Карл, но все понимали, что он хорохорится.

Старик встал с лежанки.

– Прав Петруша, – сказал он решительно. – Думайте, братцы, думайте, как уйти из плена. Приглядывайтесь, прикидывайте…

– Короче, искать наколки надо, – уточнил Карл.

– Тихо, осторожно, незаметно, – продолжил Старик. – Без конфликтов.

– Короче, осесть на глубине, – уточнил Карл.

Забавно (то есть сейчас, со стороны глядя, забавно наблюдать, а тогда мы не видели ничего комичного в том), как изменилась речь наших вождей: старик Калачев ушел в сторону возвышенности слога, а Карл, напротив, опустился к блатному жаргону. Я уже заметил неточность воровской речи Карла и заподозрил, что он выдумал себе преступное прошлое, а с криминальным миром знаком лишь понаслышке, по книгам и телевизионным сериалам, то есть, если прибегнуть к фене, гнал ерша. Он никогда не рассказывал, каким именно воровским ремеслом промышлял, – то ли из осторожности, то ли не хотел фантазировать. Природным вралем он все же не был.

Данила предложил:

– Откажемся выполнять ее приказы. Объявляем голодовку.

Пришли наши дамы, которые знали от Масяни, как нас наказали. Сами они успели позавтракать, а нас стали убеждать, что мальчишку следует не игнорировать, но перевоспитывать.

Все заговорили разом:

– Как его перевоспитаешь, если он чуть что жалуется матери?

– Для начала перевоспитаем мать.

– Вот и объявим голодовку.

– Ей начхать.

– А вот поглядим. Как начнем пухнуть с голоду, она перепугается и даст обратный ход – выпустит Мастера на волю.

– А нас самих, по-твоему, не надо отпустить?!

– Ишь, захотел! Требования должны быть реальными…

Мы так и не пришли к согласию, когда появилась Масяня. Пропела с омерзительной ласковостью:

– Малыши, хватит сидеть взаперти, пора на воздух. Идите поиграйте. Эрик заждался.

Старик Калачев выступил народным дипломатом:

– Мария… простите, не знаю, как по отчеству…

– Макаровна.

– Мария Макаровна, передайте, пожалуйста, вашей хозяйке, что мы отказываемся выполнять ее незаконные требования, – произнес Старик с подчеркнуто старомодной любезностью.

Масяня расхохоталась.

– Ну, малявки, насмешили. Отказываетесь. Сами-то чего требуете?

– Мы требуем освободить нашего режиссера Кирилла Максимовича Юрганова и предоставить нам транспорт до Вышнего Волочка.

– Или что?

– Увидишь! – крикнул Карл.

– Напугал бабу березовой шишкой, – презрительно сказала Масяня и удалилась, посмеиваясь.

Старик Калачев неодобрительно покачал головой.

– Напрасно ты, Карлуша, нагрубил ей. Ох, как некультурно… Сопротивляться надо вежливо и с достоинством.

– Учту, – буркнул Карл.

Татьяна, сдернув с носа очки, уставилась на него злыми зелеными глазами, будто расчехлила два лазерных прицела:

– Вот за это вас, мужиков, никто не любит.

– Кто, Танечка, нас не любит? – вопросил Старик.

– Все, – отрезала Татьяна.

– Да я как-то прежде не замечал…

– Вы никогда ничего не замечаете. Вылезаете со своими глупыми решениями, никого не слушая, будто вы самые главные на свете…

Я шепотом подсказал:

– Male shauvinists pigs.

– Вот именно! Шовинизм и свинство! – крикнула Татьяна и вернула очки на место, будто без них не могла разглядеть, кто это сморозил такую пошлую остроту. – Я не хотела воевать. Вы меня силком в конфликт затащили. Чем насилие этой акулы отличается от вашего? Ваше еще хуже…

Маша попыталась ее утихомирить:

– Таня, теперь уже ничего не изменишь, а нам надо держаться вместе.

– Знаю. Все равно до слез обидно.

Теперь, когда вызов брошен, отступать назад зазорно. Народ разбрелся по бараку. Каждый клан держался наособицу – отдельно Племя, отдельно Община. Одиночки, как всегда, порознь. Сплотились, услышав шаги за дверями тренажерной.

Вошел Сом, остановился в дверях. Мне бросилась в глаза резиновая дубинка, висевшая в петле у него на поясе. Кондоры никогда их не носили. Я постарался успокоить себя: не станет же он лупить нас этой штуковиной. Масяня выглядывала из-за его широкой спины.

– Чего приперся? Где сама? – вызывающе спросил Карл.

– Сейчас прибежит, – ответил Сом. – По твоему вызову.

– Мы будем говорить только с ней.

Сом похлопал по дубинке:

– А с ней пообщаться не хотите?

Старик, наш народный дипломат, заявил с подчеркнутой официальностью:

– Нас разгонять не надо, мы не устраиваем демонстрацию. Просто хотим поговорить. Но не с вами, а с вашей хозяйкой.

Сом ответил ему в тон:

– Меня делегировала хозяйка. А я делегирую свои полномочия этой вот красавице, – он опять похлопал по дубинке.

Видно было, что охранник наслаждается своим неуклюжим красноречием.

– Ну, господа лауреаты, приступим к дискуссии. Кто будет говорить первым? Есть желающие? – Он строго нас оглядел и констатировал: – Желающих нет. Придется выбирать самому. Что, если по старшинству? Или того лучше – по лауреатству. Кто тут у нас главный лауреат?

Даня Квон шагнул вперед:

– Я.

Сом, великан в черной униформе, презрительно глянул на него с высоты своего, по меркам больших, невысокого роста:

– Ты? Сначала подрасти.

Вмешался Старик:

– Вам приказано – исполняйте, а театр устраивать нечего.

Сом довольно усмехнулся:

– Вот и лауреат. Сам отыскался. Я думал, ты прятаться будешь. Ну пойдем дискутировать… – Он пошарил взглядом по залу: – Где бы нам пристроиться?

– Вон на той карусели, – Масяня указала на сложный тренажер, многочисленные рычаги, грузы и противовесы которого были предназначены для явно кафкианских атлетических самоэкзекуций. – Сиденьице как раз, чтоб его разложить…

– Отлично, – одобрил Сом. – Прошу, господин лауреат. Ляжешь или помочь?

– Помоги, конечно, – посоветовала Масяня. – Сам он не залезет.

– Разумно, – одобрил Сом. – А штанишки, господин лауреат, сам снимешь или тоже помощь требуется?

– Наслаждаетесь? – спросил Василий Иванович. – Вы, я вижу, любитель таких развлечений.

– Не умничай! – рявкнул Сом, присел и рывком сдернул с него шорты с трусами до щиколоток, а его самого подхватил и понес к тренажеру на вытянутых руках, будто оскандалившегося младенца.

Женщины потрясенно ахнули. Возгласы мужчин приводить не стану.

Масяня удивленно проговорила:

– Ты гляди-ка, крохотуля, а стручище какой отрастил.

Карл рванулся Старику на выручку, но Данила силой его удержал.

– Потерпи. Он нарочно провоцирует…

– Он мне за это заплатит, – проскрежетал Карл.

Бог знает, чем бы все закончилось, если б не Ольга. Внезапно выбежав вперед, она заступила путь Сому:

– Господин секьюрити, вы ведь не собираетесь высечь самого себя…

Сом рыкнул:

– С дороги, малютка!

Ольга не отступила:

– Высекут, не сомневайтесь. Хельга Романовна вас не простит.

Имя хозяйки подействовало. Сом посадил Старика на сиденье тренажера, повернулся к Ольге:

– За что не простит?

Похоже, он сообразил, что перегнул палку, не знал, как выйти из положения, и оттягивал начало экзекуции.

– А вот за это за самое, – отчеканила Ольга.

– Она сказала, что я могу наказывать, как сочту нужным.

Старик между тем, ловко извернувшись на тренажерном сиденье, натянул на себя трусы и шорты.

– Предположим, – кивнула Ольга. – А как насчет Марии Макаровны?

Сом оглянулся на Масяню. Та с жадным любопытством ожидала экзекуции.

– Она здесь каким боком?

– А то, что вы ее нравственные чувства… или лучше сказать, женскую стыдливость оскорбили.

– Ты что несешь? Какие чувства?!

– А вот то, – едко проговорила Ольга, – что вы под предлогом наказания Марии Макаровне мужской член показали.

Сом оторопел.

– Так не свой же.

– Это неважно. Главное – показали. Свой-то побоялись, так вместо него чужой подставили. То есть сделали прямое предложение сексуального характера. А Марья Макаровна, судя по ее репликам, этим вашим предложением осталась довольна.

Масяня шагнула было вперед, но, одумавшись, остановилась.

– Ах ты, курва!

Сом на миг ошалел от такой наглости.

– Вы знаете, как ваша хозяйка относится к такому поведению, – продолжала Ольга. – Она непристойностей не одобряет, но главное для нее – целомудрие сына. Чтоб рядом с ребенком ничего похабного не происходило. А вот, кстати, Эрик…

Все оглянулись. Эрик и впрямь стоял в дверях.

– Она этих ваших шашней с Марией Макаровной, – продолжала Ольга, – не одобрит и накажет.

– Пацан только что пришел! – взревел Сом. – Он ничего не видел.

– И не увидит, – сказала Ольга. – Будьте любезны, господин секьюрити, помогите Василию Ивановичу спуститься на пол.

Конечно, Сом не осмелился бы выдрать старика в присутствии Эрика, да и хмель безнаказанной власти уже испарился, оставив после себя только похмелье. Он сунул дубинку под мышку, подхватил Василия Ивановича, осторожно опустил его на пол. Старик скрестил руки на груди, с любопытством глядя вверх на Сома.

Сом настолько потерялся, что начал оправдываться:

– Я бы и не стал пороть, только пугал.

Ольга была неумолима:

– Это вам придется доказывать. А попросим Екатерину, чтобы она в Гаагский суд написала о том, как вы циничным образом нарушили права личности. Посадить вас не посадят, а штраф слупят.

Сом, который по-прежнему держал под мышкой резиновую дубинку, раздраженно хлестнул ей по своей мозолистой ладони.

– Задолбали вы меня, господа лауреаты.

Он пошел к выходу. Возле Maсяни остановился.

– Слушай, я же ничего такого…

– И не надейся! – отрезала Масяня. – Ишь, губу раскатал…

Проходя мимо Эрика, Сом перехватил дубинку из правой руки в левую, чтобы стукнуться с мальчишкой кулаками.

– Здорово, партнер.

– Привет, бро, – ответил Эрик важно.

– Проблемы? – спросил Сом.

– Все в порядке. Разберусь.

– Сто пудов разберешься.

Сом удалился, все так же постукивая дубинкой по ладони. Масяня, дождавшись, пока он выйдет, пропела с омерзительной ласковостью:

– Порезвились, детки, пора и поработать. Эрик вон заждался.

Мальчишка мялся в дверях, собираясь с духом, чтобы начать разборку. Масяня поманила к себе Ольгу:

– Эй ты, курва языкастая, иди сюда.

Ольга подошла. Мы тревожно ожидали расправы. Против нашего ожидания Масяня заговорила спокойно, даже как бы доверительно:

– Ты зачем меня не по делу приплела?

Ольга театральным жестом прижала руки к груди.

– Я ведь, Марья Макаровна, о репутации вашей заботилась.

– Дуру из меня не строй, – сказала Масяня. – Получше тебя понимаю, что в словах, а что за словами.

– Я, Марья Макаровна, не сомневаюсь. Даже сравнивать себя с вами не пытаюсь…

Мне показалось, говорила искренне. Позже спросил ее: не ошибся ли?

– Абсолютно искренне, – ответила Ольга. – Она подтексты на лету ловит. Спонтанное дао прирожденного скандалиста. Мне в этом за ней не угнаться…

Мне показалось также, что доверительный тон Масяни тоже был непритворным. Проверить я, разумеется, не мог. Хотя очень хотелось бы понять причину.

А она столь же доверительно спросила у Ольги:

– Как думаешь, забуду эту подлянку? Прощу?

– Нет, не простите.

– Правильно думаешь, – заключила Масяня.