Ночью Юрганов просыпается от странных звуков. Спросонок ему чудится, что дверной замок грызет железная мышь. Он зажигает настольную лампу. Мышь не унимается. Юрганов прислушивается и понимает: кто-то пытается отпереть его одиночку. К этому времени Юрганов уже думает о спальне для прислуги как о камере; до того, чтоб мысленно ее именовать «хатой», он еще не дошел – стилистика не та, к тому же он предполагает, что камера получает такой статус, когда в ней содержится несколько арестантов. Есть ли особое название для одноместных помещений, он не знает. Мышь меж тем все скребется и скребется. Юрганов с любопытством и без особой тревоги ожидает результата возни – сумеет ли неизвестный справиться с замком. Если это Масяня, у которой вдруг вспыхнули романтические чувства, то у нее есть ключ. При всем при том ему вряд ли суждено вызывать любовное томление у таких дам, как Масяня, – он оценивает себя беспристрастно и так высоко не взлетает. А если бы хозяйка послала ассасина, чтобы удавить его за непокорство и непочтительность, а затем замаскировать смерть под самоубийство, она снабдила бы исполнителя ключом. Юрганов не то чтоб совсем не верит в такую версию, но полагает, что еще не достиг критического градуса непочтительности. Впрочем, у каждого своя шкала. Других версий он не выдумывает. Да и эти шуточные, несерьезные.
Мышь наконец справляется с замком. Дверь открывается. Входят Карл, Данила Квон и Эврипид. Вот уж кого Юрганов никак не ожидает. Наверное, марсианину он удивился бы меньше.
– Карл, я был лучшего мнения о вашем профессионализме, – говорит он. – Вы так долго возились с простым замком.
Глупая шутка, но лучше брякнуть глупость, чем прослезиться от умиления на глазах у актеров. Карл принимает упрек всерьез:
– Заколка оказалась хреновой. Мягкая. У наших женщин ни одной приличной не нашлось. Разучились их, что ли, делать?
– Как вы нашли меня?
– Легко, – говорит Данила. – У всех дверей из скважин торчит ключ, а одна пустая.
Возможно, они еще долго говорили бы о пустяках, если б Юрганов не спохватился:
– Судя по всему, мы можем застрять здесь надолго. Надо сделать все, чтобы наладить нормальную жизнь. Самое главное – не прекращайте репетиции «Аристона», не пропускайте ни одного дня. Используйте каждую свободную минуту, учите роли. Помните, вы актеры, люди искусства. Если забудете хоть на минуту, ослабнете. Вас сломают, превратят в марионеток…
– Пацан вроде неплохой, в общем, – говорит Данила. – Не особо вредный.
– Я думал, хуже будет, – соглашается Карл.
– В конце концов, он всего лишь маленький ребенок, – резюмирует Эврипид.
– Вот именно, ребенок, – говорит Юрганов. – А дети, как животные, чуют малейшую слабину и тут же пытаются взять верх. Будьте внимательны, не расслабляйтесь. С самого начала расставьте точки над i. Вас наняли играть с ним, но вы взрослые и должны сами предлагать игры, в которые будете играть. У вас есть огромное преимущество: вы актеры и можете увлечь мальчика ролевыми играми.
– Во-во, – подхватывает Данила. – «Звездные войны» и все такое.
– Именно, – одобряет Юрганов. – Постарайтесь узнать, что интересует ребенка. Наверное, игры какие-то компьютерные. Я в них совсем не разбираюсь.
– Пусть он придумывает, – Данила кивает на Эврипида.
Эврипид кивает: придумаю.
– Катя, гувернантка, обещала телефон принести, – рассказывает Карл. – Кому звонить?
– Звоните Берсеневу, отцу Ольги. У него деньги есть и возможности. Он вытащит.
Катя обещания не выполняет. Телефон куда-то пропал, она никак не может вспомнить, где его оставила. Вроде лежал на столике в ее комнате, и в один прекрасный момент его там не оказалось. Щепетильность мешает ей расспрашивать окружающих, не нашел ли кто-нибудь ее трубку. Она так и не узнает, что хозяйка приказала домоправительнице собрать телефоны у всех обитателей Арсенала и надежно их запереть. Гувернантку ставить в известность не стали, а потихоньку утащили ее аппарат.
Сверчков ждет еще одна неприятная неожиданность, а Володю Ленского – личная трагедия.
Утром за завтраком в трапезной похлебку из большой фарфоровой супницы разливает по тарелкам Масяня. Обычно это бывало обязанностью Марины.
– А где Марина? – спрашивает Матушка.
– Нет вашей Марины, – отрезает Масяня, небрежно орудуя поварешкой. – Уволилась.
Минималы замолкают, а те, кто уже начал есть, на миг замирают, не донеся ложку до рта.
– Эх, Володя, Володя, – вздыхает старик Калачев. – Нехорошо ты с девушкой поступил – поиграл да оставил… А она вишь чего… ушла. Узнала, что ты здесь останешься, и ушла. Не захотела с тобой встречаться…
– Чушь не мели, – презрительно прерывает его Масяня. – Хельга Романовна ее выгнала. Узнала, что она с этим, – кивает на Ленского, – хороводилась и тут же дала расчет. «У меня, – говорит, – ребенок, а тут такой разврат».
Кухарка Наталья Харитоновна упирает руки в бока:
– Да ты же на нее и настучала. Первым делом побежала ябедничать.
– А что! Всегда надо говорить правду, – взвивается Масяня. – А с этими пигмалионами гулять еще хуже, чем с черножопыми.
– Ах ты, мерзавка! – восклицает Наталья Харитоновна. – Хлеб на столе, а ты при нем такое говоришь! Иди, рот вымой!
– А ты не учи! Не командуй, – окрысивается Масяня. – И на тебя управа найдется…
Пигмалионы сидят как оплеванные, тоскливо дожидаются окончания обеда, чтобы убраться восвояси. Демонстративно встать и уйти, оставив недоеденный обед, – значит оскорбить Наталью Харитоновну.
А с Масяни как с гуся вода. Зевает, потягивается.
– Эх, печенки жареной бы сейчас. Я и печень люблю, и почки, и вообще всякую требуху. Просто обожаю. Ну и кровяную колбасу, само собой. Прелесть!
– Га-а-а-дость, – шепчет Маша.
– Она разной бывает, – продолжает Масяня, – с гречневой кашей и без. Но я без каши не уважаю, одна кровь густоты не дает. И готовить просто. Когда свинью режут, берешь кишки, промываешь хорошенько, а потом готовишь начинку. Лук порезать надо, обжарить, сальца свиного, чесночку добавить. А потом с гречкой отварной смешать и уже затем только кровь влить. Набить кишки и варить, недолго, минут пятнадцать. Остается только на противень и в печь, в духовку… Вкуснотища!
Впечатлительные сверчки бросают ложки.
– Но это раньше, когда в деревне жили… – продолжает Масяня. – Тогда свиней кололи, а сейчас свежую кровь нигде не достанешь.
– На станциях переливания крови можно купить, – задумчиво говорит Петруша. – Наверное, продадут налево, если хорошо заплатить.
Масяня замахивается, чтобы дать ему затрещину, но удерживается, опускает руку.
– Еще раз такое брякнешь, я тебя самого на колбасу пущу.