Около грота в розарии человечки, разбившись на кучки, разговаривают между собой, а Эрика будто вовсе нет. Он долго не осмеливается к ним подступиться, наконец набрасывает на плечи плащ-невидимку, подходит вплотную, останавливается рядом… Они не видят его, говорят о своем.
Эрику становится ясно, что человечки – не настоящие дети, а взрослые, которые зачем-то притворились детьми. Похоже, среди них есть совсем старые. Наверное, в магазине папе продали человечков третьего сорта. Эрик слышал однажды, как мама ругала домработницу Веру Васильевну, когда та принесла с рынка какие-то овощи. Мама тогда задала ей жару:
– Где были ваши глаза, когда покупали третий сорт? Еще раз принесете такую дрянь, уволю.
Сначала Эрик развлекается тем, что строит человечкам рожи и изобретает оскорбительные жесты. Наконец ему это надоедает, он сбрасывает плащ, чтобы поразить их внезапным появлением. Но они по-прежнему заняты сами собой.
– Эй вы! – кричит Эрик. – Я уже снял плащ-невидимку.
– Можешь надевать и снимать сколько душе угодно, – сурово говорит маленькая рыжеволосая тетка в квадратных очках. – Это никому не интересно.
Эрик теряется, но тут же догадывается: наверное, она просто не поняла. Он злится на рыжую и решает, что потом ей это припомнит. Приосанившись, объявляет:
– Я король!
Рыжая тетка окидывает его презрительным взглядом.
– А по-моему, ты просто маленький засранец, глупый и жестокий.
– Таня, очнись, это же малый ребенок! – упрекает рыжую маленькая старушка с добрым лицом. – Он не понимает, что творит.
– Нет, Матушка, понимает, – возражает человечек с лисьей мордочкой.
Эрик обижается:
– Очень хорошо понимаю. Я король. А эту рыжую накажу. Прикажу – ее тоже посадят в ящик.
– Эрик! – ахает девчонка с добрым лицом. – Что ты говоришь! Ты же на самом деле не такой! Неужели сможешь обидеть Татьяну? Неужели тебе и Карла не жаль?
– Не знаю никакой Татьяны, – высокомерно заявляет Эрик. – И Карла твоего не знаю. Но мне его все равно не жаль.
Человечки отворачиваются. Тогда Эрик напыживается и объявляет:
– А я карате занимаюсь.
Встает в стойку и проделывает несколько прямых ударов рукой. Затем показывает удары ногой. Эти выходят похуже, но один из человечков одобряет:
– Молодец.
Эрик приосанивается:
– Я любого могу победить.
Он ожидает, что его забросают вызовами на бой, но человечки молчат. Эрик обводит их глазами и указывает на человечка, не слишком опасного на вид.
– Давай с тобой.
Катя в тревоге:
– Эрик, надеюсь, ты не собираешься драться.
– Я не сильно. В шутку.
Однако по его возбужденному виду актеры понимают, что он не ограничится шуткой. Разумеется, ни о какой драке между взрослым и ребенком речи быть не может. Однако Йован, которого выбрал Эрик, не тот человек, который сможет выйти из положения, не уронив достоинства, но и не причинив мальчишке вреда.
Вперед выступает Сеня:
– А со мной не хочешь?
Эрик оглядывает его с ног до головы, мотает головой:
– С тобой не хочу. У тебя ноги длинные. Это нечестно.
– Зато ум короткий, – усмехается Петруша.
– Все равно неправильно, – упирается Эрик. – Я с такими не спаррингую.
Последнее слово он произносит с гордостью.
– Этот годится? – спрашивает Петруша, указывая на Данилу Квона.
Эрик кивает. Данила молча подходит, отвешивает церемонный поклон. Мальчик отвечает тем же.
– Бокс, – командует Петруша.
– Неправильно! – кричат Эрик. – Надо говорить: «Хаджиме».
– Тогда хаджиме! – говорит Петруша.
Эрик делает шаг вперед и наносит удар в лицо противника. Данила легко уклонился. Эрик шагает, бьет, Данила уклоняется. После третьего раза Эрик кричит:
– Нечестно! Ты хитришь.
– Ты тоже хитри, – предлагает Данила.
– А как? Покажи.
– Показать не могу, – говорит Данила. – Объясню на словах. Сделай вид, что бьешь одной рукой, а сам ударь другой. Противник не успеет уклониться.
– Так?! – Эрик замахивается правой, бьет левой. Выходит неуклюже.
– Зря ты его учишь, – негромко говорит Эврипид.
Эрик его реплики не слышит, он увлечен атакой – наступает на Данилу, размахивая руками.
– Все! – объявляет Петруша. – Брейк.
Эрик останавливается.
– Неправильно! Надо говорить: «Яме».
– Ладно, – соглашается Петруша. – Тогда яме!
Эрик кланяется Даниле, спрашивает:
– Ты японец?
– Кореец.
Эрик разочарован. Жаль, а то можно было бы хвалиться, что победил настоящего японца.
– Ладно, – говорит он. – Завтра будем биться еще.
Екатерина демонстративно стучит пальцем по циферблату часов на запястье:
– Время обедать. Затем – мертвый час.
Эрик недовольно кривится.
– А человечки? Они тоже будут спать?
– Они взрослые люди, а взрослые днем не спят.
– Они не люди, а человечки.
– Так нельзя говорить! – строго говорит Екатерина. – Особенно в присутствии тех, о ком идет речь. Это очень невежливо.
Эрик возмущается:
– А укладывать меня спать – это вежливо?! Пусть они тоже спят.
– Ты не можешь заставить, если они не хотят.
– Могу, – упрямится Эрик. – Они мои, мне их папа купил.
– Эрик, что ты такое говоришь! – в ужасе восклицает Катя. – Никто их тебе не купил. Людей нельзя продавать и покупать. Это незаконно. Просто твоя мама попросила их немного поиграть с тобой.
Из-за розовых кустов появляется Масяня.
– Эрик, мама зовет обедать.
– Не пойду, – буркает Эрик. – Пусть они тоже спят. А они не хотят.
– Как это не хотят?! Господа покемоны, вы что, забыли правило номер один?
Старик откашливается, привлекая к себе внимание, произносит внушительно:
– Насколько понимаю, речь шла о разумных желаниях.
– Правило относится ко всем желаниям, – отрезает Масяня. – Без исключения. Эрик, не беспокойся, дружок: лягут и уснут как миленькие. Я прослежу.
Поворачивается и уходит. Екатерина качает головой, непонятно, кого она не одобряет – невоспитанного мальчика или грубую Масяню.
– Эрик, поспеши. Неуважительно заставлять мамочку ждать.
Эрик показывает человечкам язык, тащится вслед за ней.
– Возмутительно! – говорит Старик.
– Зла не хватает, – соглашается Татьяна.
– А нас будут кормить? – спрашивает Сеня.
– Заморят голодом, – угрюмо обещает Ленский. – Дитя захочет поиграть в зомби с трупами человечков.
Решают все же отправиться в трапезную. Обед ждет их на столе, но едят они, хотя и проголодались, безо всякого удовольствия. Молча. Под пристальным присмотром Масяни еда в горло не лезет.
Наконец тарелки пустеют.
– Поели? – спрашивает Масяня. – Марш спать!
Сверчки поднимаются из-за стола.
– И не думайте увильнуть, – говорит Масяня грозно. – Все лягут и уснут. Никаких разговоров. Я прослежу. Мне хозяйка поручила следить, чтобы вы соблюдали…
– Злыдня ты, Масяня, – качает головой Наталья Харитоновна.
Та, не снизойдя до ответа, обращается к сверчкам:
– И в туалет сходите перед сном. Я во время мертвого часа никого не отпущу, хоть лопните…
Она гонит женщин наверх, как стайку гусей. Сильный пол самостоятельно плетется в барак.
В тренажерной мужчины рассаживаются по своим шконкам.
– Упали смо у клопку[1], – говорит Йован.
– Ты, Ваня, скажи спасибо, что не в публичном доме очутился, – говорит Петруша. – Могли ведь и в бордель завезти.
– Так в бордель это только женщин, – объясняет Сеня. – А нас куда?
– И нас туда же.
Старик Калачев растягивается на своем ложе, закидывает руки за голову, говорит, глядя в потолок:
– Опять, други, не о том говорите и думаете. Сказано: «Не размножай разговора и безвременно не мудрствуй».
Петруша внезапно вспыхивает:
– Нам, Василий Иванович, и без тебя воспитателей довольно!
Данила Квон негромко сообщает, ни к кому не обращаясь:
– Я во время обеда с Олей парой слов перекинулся. Она сумела с этой гувернанткой поговорить. Катя обещала телефон принести. Куда звонить будем?
– В полицию! – высказывается Сеня.
– И что им скажешь? – спрашивает Петруша и пищит тонким голоском: «Здравствуйте, это я говорю. Лилипут то есть. Нас тут пятнадцать штук таких. Всех держит в рабстве жена олигарха…» Как думаешь, что тебе ответят?
– Директору нашему, Севе, надо звонить, – предлагает Эврипид. – Пусть поднимает ополчение. Через интернет или еще как.
Старик Калачев, все так же глядя в потолок, говорит:
– На Севу надежды нет. Во-первых, не дозвонишься, а если и ответит, ничего сделать не сумеет.
– Он наверняка сбежал, – говорит Ленский. – Выгреб из кассы остатки – и в бега.
– Выходит, некому звонить? – спрашивает Йован.
– Пусть Ольга папахену позвонит, – предлагает Петруша. – Он что-нибудь придумает.
Дверь барака с грохотом распахивается. На пороге встает, руки в боки, Масяня.
– Тишина! Всем лечь и спать!
Оглядывает притихших минималов свирепым взглядом, останавливается на Сене:
– Эй, ты, как там тебя! Ты вроде побольше других, так что будешь у них старшим. Следи, чтоб соблюдали – лежали молча, без разговоров. Если кто не послушается, мне скажи. Я разберусь. Ты понял? Как тебя зовут?
– Семен, – Сеня решает, что так его имя звучит солиднее.
– Вот и выполняй, Семен. Я потом проверю.
Масяня выходит.
– Поздравляю, Семен, – говорит Петруша. – С повышением в звании. Теперь к тебе без отчества не обратишься. Как тебя, кстати, по батюшке?
– Семенович, – не без важности сообщает Сеня. – А разговаривать не надо, мог бы после мертвого часа спросить.
– Вы уж извините, Семен Семенович, – шутовски лебезит Петруша. – Постараюсь исправиться. Вы только Масяне не сообщайте.
– А ты веди себя прилично.
Старик привстает со своего ложа на беговой дорожке, произносит негромко:
– Не чванься, горох, перед бобами, будешь сам под ногами.
Сеня откликается жалобно:
– Василий Иванович, авторитет мне не роняйте.