– Можете уезжать.
Юрганов не сразу понимает.
– Что вы имеете в виду?
Разговор очевидно неприятен Хратову. Он старательно сохраняет холодный отчужденный тон:
– Именно то, что сказал. Вы можете уезжать. Я вас не задерживаю.
– И это все?
– Вы же сами только этого и хотели.
– А как же обещания? Высокие гонорары и прочее…
– Вам ничего не обещали. Намечался… как это у вас называется… просмотр, кажется… Так вот, предполагался просмотр, который к тому же не состоялся. За просмотры никому денег не платят. Как-то так.
Юрганов от возмущения не сразу находится что сказать.
– Это невозможно!
– Отчего же невозможно? – черные выпуклые глаза Хратова ничего не выражают. – Очень даже возможно.
– Но вы обещали! Вы сорвали нас с места, заставили ждать несколько дней…
– Сочувствую, но ничем не могу помочь. Я не распоряжаюсь финансами. А уехать необходимо как можно быстрее, потому что с минуты на минуту должна прибыть супруга Захара Матвеевича с малолетним наследником…
– Так пусть супруга с нами и рассчитается, – перебивает его Юрганов.
– Настоятельно рекомендую вам ни в коем случае не обращаться к супруге Захара Матвеевича с таким предложением, – строго произносит Хратов. – Вы не получите ничего, кроме неприятностей. Постарайтесь уехать до того, как она прибудет. Транспорт будет ждать у крыльца. На сборы у вас полчаса, не более.
Были в их отношениях моменты, когда Юрганову казалось, что на моржеобразной физиономии Хратова проступает нечто человеческое, но сейчас на ней читается только одно послание: никаких денег. Забудьте. Юрганов, не прощаясь, выходит из кабинета и тащится сообщить новость сверчкам.
Он входит в трапезную, где завтракает общество, и объявляет:
– Друзья, собирайтесь, мы уезжаем.
Взрыв восторга. Сверчки бросают ложки, спрыгивают с лавок.
– Десять минут на сборы.
Общество бежит собираться. О том, что они отбывают несолоно хлебавши, Юрганов не упоминает. В конце концов, это не их забота. Есть директор театра, есть режиссер, а их, как детей при родителях, не должно заботить, откуда берутся деньги на жизнь.
Их это и впрямь не заботит. Собравшись в вестибюле, они складывают пакеты с костюмами у стенки и устраивают для кухни и горничных, вышедших их проводить, трогательную пантомиму «Прощание», а те не знают, смеяться или плакать, потому что представление одновременно вызывает и смех, и грусть.
Общество веселится и плачет от души. Даже Марта Рудольфовна, позабыв на миг о приближении хозяйки, перевоплощается в свою милостивую ипостась и произносит растроганно:
– Какие они все-таки умилительные…
Никто из бывших пленников не спохватывается: а время ли веселиться? Не лучше ли как можно скорее бежать из Бурлыжника, пока опять не посадили в клетку? Режиссер вынужден прервать веселье:
– Господа комедианты! Прекращаем представление и следуем на выход.
Но где там! Его не слышат ни актеры, ни зрители. Он хлопает в ладоши, как всегда делает на репетициях, прекращая гвалт на сцене, и тут же, будто в ответ, телефон, который Марта Рудольфовна все же держит наготове, разражается роковой мелодией из «Лебединого озера». Она подносит трубку к уху и, не дослушав, охает:
– Хозяйка в воротах! Девочки, вниз!
Со скоростью, удивительной при ее балтийской скульптурной величавости, она бежит к выходу. Девушки подхватываются за ней, одна за другой юркают в парадную дверь и исчезают в мгновение ока. Фиеста кончилась. Актеры, внезапно лишившиеся аудитории, разочарованы.
– Такую репризу сломали, – стонет Петруша.
«Дети, чисто дети», – в который раз думает Юрганов.
– Друзья, на выход.
Долговязый Сеня, самый послушный изо всех, бросается к двери. Неторопливо шествуют Матушка и Старик. За ними тянутся остальные. Карл – с демонстративной неспешностью. Йован – с боязливой поспешностью. Невозмутимый Данила Квон – обычной своей кошачьей походкой. Одна только Лора прогуливается по вестибюлю с видом скучающей туристки, чем ужасно раздражает Юрганова. Однако он сдерживается.
– Лора, а вы что же, остаетесь?
– Терпеть не могу толкаться в очереди.
Только когда эвакуируется последний сверчок – безутешный Владимир Ленский – и вестибюль окончательно пустеет, маленькая стройная фигурка в белом траурном платье Дездемоны скользит к выходу.
Юрганов выходит на широкую площадку парадной лестницы, где толпятся сверчки, не решающиеся спускаться без него. Марта Рудольфовна уже строит поварих и гувернанток в шеренгу у подножия лестницы. У крыльца стоит черный минивэн «мерседес», а в распахнутые ворота Бурлыжника вползает «хаммер». Не одна из тех сверкающих серебряных игрушек, какие обожают азиатские торгаши, а настоящий военный «хамви» – крокодил с обрубленным хвостом, грубо обтесанный с боков и покрытый дорожной пылью.
– Спускаемся, – призывает Юрганов. – Держимся правой стороны, как можно ближе к краю.
Трудно сказать, что для маленьких людей сложнее – подъем или спуск. Даже человек среднего роста спускается по лестнице с высокими ступеньками хоть с небольшим, но все-таки затруднением. А если росточек меньше метра? Задача, сопоставимая разве что с прохождением альпинистского маршрута. Обычно сверчки выходили во двор через служебный выход на заднем дворе, где не было лестницы. Они и в этот раз двинулись бы тем же путем, если б их не увлекла за собой паническая поспешность Марты Рудольфовны. Юрганова же сбил с толку Хратов, который приказал подать микроавтобус к крыльцу. Следовало увести сверчков назад и потихоньку выйти привычным путем, но некоторые уже спустились на несколько ступенек, а сам он засмотрелся на разворачивающееся внизу действие.
«Мерседес» пятится назад, а его место захватывает военный автомобиль. Распахивается передняя пассажирская дверь, выходит молодой человек атлетического сложения. Как выяснится впоследствии, это Василий, племянник Буряги и телохранитель его супруги. Он оглядывает двор и столпившихся возле крыльца людей с преувеличенной настороженностью, будто находится во вражеском лагере, и наконец, убедившись в безопасности территории, распахивает заднюю дверцу «хамви». Из бронированного чрева военной машины возникает хозяйка Бурлыжника.
«Прекрасный крокодил», – думает Юрганов, разглядывая генеральшу.
Внешностью она действительно чем-то походит на свой автомобиль, хотя трудно определить, в чем состоит сходство. Наверное, в исходящей от женщины и машины скрытой угрозе. Генеральша молода, белокура, красива на тот брутальный лад, какой модели на подиуме придают себе макияжем. Элегантный комбинезон цвета «буря в пустыне» облекает, как броня, ее стройное тело…
Она поворачивается, погружает руки в недра вездехода, извлекает оттуда мальчика лет шести и ставит рядом с собой. Наследник походит на лягушонка с падающей на глаза черной челкой. Оказавшись на свободе, мальчик бежит к заднему колесу «хамви» и ожесточенно его пинает.
– Эрик, в чем дело, милый? – спрашивает мать.
– Ненавижу! – кричит Эрик. – Трясет! Долго едет. Скучно! Противно!
Пинает еще несколько раз, ожесточеннее.
– Вот тебе, гадина! Будешь знать…
Мать спокойно наблюдает за экзекуцией, затем спрашивает:
– Наказал? Хватит с него, идем.
Берет мальчика за руку и начинает подниматься по широким ступеням. Из «хаммера» появляется девушка лет тридцати, которую можно было бы принять за английскую бонну, если б не славянская внешность, изменить которую стоит таких громадных денег, каких у воспитательницы юного наследника Буряги никогда не будет. Во всем остальном она вылитая Мэри Поппинс – прямая, элегантная, невозмутимая.
Эрик оглядывается на нее, шепчет тихо, чтоб не услышала мать:
– Катьку тоже ненавижу…
Сверчки, завороженно наблюдавшие за прибытием хозяйки, продолжают спуск. Юрганов остается наверху, чтобы проследить за эвакуацией. Мимо него стремительно пролетает Хратов, спускающийся к хозяйке, которая к этому времени уже поднялась на несколько ступеней. Хратов молча пристраивается сбоку, благо лестница широкая. Не поворачиваясь к нему, генеральша спрашивает:
– Откуда здесь дети? Вы чем тут занимались? Клуб педофилов открыли?
– Никак нет-с, мадам. Это актеры-с. Изволите ли видеть… – Хратов почему-то изображает лакейскую угодливость.
Она резко останавливается:
– Хратов, не юродствуйте. Могу серьезно обидеть.
Он принимает покаянный вид.
– Истинная правда, Хельга Романовна. Это актеры, которых пригласил Захар Матвеевич.
– Какие к черту актеры? Это детсад.
Эрик, который как завороженный смотрит на сверчков, неуклюже сползающих со ступеньки на ступеньку, вопит:
– Мама, это не дети! Это человечки! Папа купил мне человечков!
Он бросается к ним, но мать успевает схватить его за руку и резко дернуть назад.
– Стой! Куда?! Они могут быть заразными.
Через плечо бросает Хратову:
– Их кто-нибудь проверил на инфекцию?
Эрик вне себя:
– Они из магазина! Они чистые!
Екатерина, успевшая их догнать, пытается его вразумить:
– Эрик, люди не продаются в магазинах.
– Вышвырните их к чертовой матери! – приказывает Хельга.
Эрик топает ногами:
– Ты всегда отнимаешь мои игрушки!
Юрганов сбегает по лестнице, чтобы уладить недоразумение. Навстречу ему выдвигается Василий, вытянув руку повелительным жестом: стоять!
– А вот и хозяин кукольного театра, – объявляет Хратов. – Синьор Карабас-Барабас. Вполне безопасен. Во всяком случае, вряд ли заразен.
Он от души наслаждался представлением.
– Василий, пропусти его, – приказывает Хельга. – Пусть подойдет.
Юрганов подходит. Хельга спрашивает Хратова:
– Кто это?
Юрганов представляется:
– Я режиссер, а это актеры моего театра «Эхо».
– Театр? – переспрашивает Хельга. – Хратов, объясните: как в наш дом попал театр?
– По приглашению Захара Матвеевича… Ну вы знаете… для постановки…
– Ах, лилипуты. И что же? Куда они собрались?
– Возвращаются к себе. Захар Матвеевич их отпустил.
Хельга наконец обращается прямо к Юрганову:
– Так что же вы стоите? Забирайте своих лилипутов и убирайтесь.
Тем временем сверчки спускаются до середины лестницы и вновь останавливаются, сбившись в кучку. Юрганов вздыхает с облегчением. Он опасался, что их опять задержат. Машет рукой сверчкам: спускайтесь.
Эрик вопит:
– Мама, не отпускай их! Они мои, мои! Папа мне их купил!
– Эрик, веди себя достойно, – говорит Хельга, затем обращается к Хратову: – Вы уверены, что среди них нет заразных?
– Абсолютно уверен.
Эрик топает ногами и кричит:
– Пусть останутся, пусть останутся!..
– Перестань бесноваться, – говорит Хельга. – Они остаются.
– Мы уезжаем, – говорит Юрганов. – Нам необходимо…
Хельга обрывает его:
– Не говорите глупостей, вам хорошо заплатят. – Бросает Хратову: – Разберитесь!
Хратов берет Юрганова под локоток.
– Отойдем в сторону, сеньор.
Они отходят к краю лестницы. Хратов говорит негромко:
– Не прекословьте ей. Женщина устала, раздражена, а главное, ей страшно. Она не знает, что с мужем, опасается, что его нет в живых, боится за ребенка. А дамочка она резкая, очень резкая… Один Аллах знает, что способна сейчас сотворить.
– Поймите и вы меня… – начинает Юрганов.
Хратов перебивает его:
– Вас не выпустят в любом случае. Уйти или сбежать не удастся, у вас уже был случай убедиться. А сейчас режим в поместье значительно ужесточится. Не говорю о возможности заработать… Поэтому лучше всего не спорить с Хельгой Романовной. Вскоре ребенку надоест возиться с вашими питомцами, и вы спокойно уедете.
– Мы уже пропустили спектакль в Вышнем Волочке, – говорит Юрганов. – Не представляю, как выкрутимся. Но нас ждут в других городах. Не приедем – мало того что обманем зрителей, купивших билеты, придется платить неустойки… Это катастрофа.
– Понимаю.
Хратов возвращается к Хельге, объявляет:
– Он не согласился.
– Глупо, – говорит Хельга. – Лилипуты останутся, а этого, – кивает на Юрганова, – заприте, чтоб не путался под ногами.
– Как это заприте?! – восклицает Юрганов.
– Хельга Романовна, вы уверены? – спрашивает Хратов.
– Василий, – кричит Хельга, – сунь его в какую-нибудь каморку и запри на ключ.
Сверчки на лестнице ропщут. Василий озирает окрестности в поисках исполнителя, находит Сома, стоящего в стороне с независимым видом. Подзывает:
– Эй ты, иди сюда.
Сом поднимается неспешно, вызывающе смотрит на Василия. Тот приказывает:
– Отведи его.
– Куда?
– Сам реши куда. Найдешь, где запереть.
Сом пихает Юрганова в спину:
– Пошел.
Василий придерживает их, оттесняя в сторону:
– Пропустите.
Сом прикидывается простаком:
– Кого?
– Хозяйку, идиот!
Сом отпихивает Юрганова к краю лестницы. Василий занимает место впереди Хельги, не обратив внимания на сверчков, – уверен, что они не представляют опасности. Это ошибка. Карл за его спиной решительно ковыляет вниз, к Хельге.
– Вернись, болван! Бесполезно! – шипит ему вслед Петруша.
Карл спускается на две ступеньки и преграждает путь Хельге. Она останавливается, зовет:
– Вася!
Василий оборачивается и бросается ей на выручку. Карл не успевает сказать ни слова. Василий хватает его, приподнимает в воздух… Замирает, не зная, что делать дальше.
– Унеси это чудовище с глаз моих долой! – приказывает Хельга.
– Не уноси, не уноси! – кричит Эрик. – Это мой человечек! Я хочу на него посмотреть…
Карл строит ему страшную рожу и рычит:
– Скажи мамке, чтоб отпустила дядю режиссера.
Эрик в ужасе прячется за мать.
– Насмотрелся? – спрашивает сына Хельга. – Зачем он тебе понадобился? Злой, уродливый… По-моему, попросту бракованный. На твоем месте я бы его выбросила.
Эрик заинтересован:
– Куда выбросила?
– Туда же, куда любой мусор. В мусорный бак.
– А он вылезет.
– Как ты думаешь, для чего существуют крышки?
– Чтобы закрывать! – кричит Эрик в восторге. – Мама, давай закроем его прямо сейчас.
– Конечно, закроем, милый. Если съешь кашу. Сначала надо позавтракать.
Эрик вздыхает. Хельга кивает Василию: уноси. Василий рад бы сплавить кому-нибудь и это задание, но поблизости нет никого подходящего. Приходится самому тащить наверх упирающегося Карла, который осыпает его оскорблениями:
– Холуй! Сатрап! Сервелат!..
Последнее слово почему-то особенно обижает Василия. Он сильно встряхивает Карла, который от неожиданности на миг замолкает.
Хельга нагибается к Эрику.
– Видишь, как Вася его усмирил. На самом деле урод не страшный. Он просто корчит безобразные гримасы и не заслуживает, чтобы его боялись. И ты никогда никого не бойся… Хорошо?
– Ладно, – соглашается Эрик. – Не буду.
Тем более что бояться уже некого – выкрикивающий угрозы Карл, которого Василий протаскивает почти волоком по верхней площадке лестницы, скрывается в дверях. Сверчки следят за его бесславным исчезновением чуть ли не с ужасом.
Хельга с Эриком шествуют мимо притихших артистов. Эрик на ходу строит им рожи. Когда хозяйка с сыном входят в дом, Сом находит глазами домоправительницу, стоящую у подножия лестницы, и бросает небрежно:
– Ключ.
Марта Рудольфовна игнорирует небрежный тон, со сдержанным достоинством обращается к одной из горничных – особе выдающейся, которую отличают выдающийся вперед острый нос, выдающийся острый подбородок и острые колючие глаза:
– Мария, пойдете с этим человеком, дадите ключ от комнаты, в которой ночевал… ну, этот… режиссер.
На «вы» она обращается только к этой служанке, которую остальные девушки – хорошенькие Марина и Настя – за глаза называют Масяней. Выражают пренебрежение в противоположность Марте Рудольфовне, относящейся к ней очень серьезно – с опаской, что говорит о многом, в том числе об обостренной интуиции матроны.
Масяня выскакивает из рассыпающейся шеренги, поднимается к Сому. Тот пихает Юрганова в бок:
– Сам пойдешь или силой повести?
– Обойдитесь, пожалуйста, без грубостей, – мягко просит Юрганов. – Вы же убедились, что я не сопротивляюсь…
– Напрасно вы с ним любезничаете, Виталий Карпович, – говорит Масяня. – С такими надо пожестче.
Сом толкает режиссера:
– Вперед!
Он в своем роде артист и играет роль конвоира с наслаждением. Они поднимаются в сопровождении Масяни, тоже получающей немалое удовольствие от ситуации.
Режиссер с конвоирами проходят мимо сверчков. Внезапно перед ними встает Ольга.
– Отпустите Кирилла Максимовича!
Сом хохочет, Масяня хихикает:
– Ишь ты, и здесь поспела, мелкая злыдня.
Сверчки приходят в себя, обступают конвоиров, выкрикивая:
– Это произвол!
– Насилие!
– Незаконно!
– Свободу Кириллу Максимовичу!
Юрганов пытается говорить одновременно строго и успокаивающе.
– Соблюдайте спокойствие. Не случилось ничего страшного. Очень скоро недоразумение разрешится, и мы уедем. До тех пор за старшего оставляю Василия Ивановича…
Сом толкает его в спину.
– Не останавливаться! Общаться с посторонними запрещено.
Судя по гнусной усмешке, он шутит. Юрганов просит негромко:
– Коллеги, не усугубляйте ситуацию. Пропустите нас.
Он, похоже, даже не осознает, что этим «нас» объединяет себя с конвоирами. Это так поражает сверчков, что они расступаются, открывая проход. На месте остается одна Ольга. Видно, что она ляжет костьми, но не позволит увести Мастера.
– Не надо, Оля, – строго произносит Юрганов. – Отойдите в сторону.
Ольга машинально подчиняется, будто действие происходит на сцене во время репетиции. Масяня, шествующая в арьергарде, проходит мимо сверчков, даже не взглянув на них, что выражает крайнюю степень пренебрежения – она не снисходит даже до угрожающего взгляда: погодите, мол, я еще до вас доберусь.