Кирилл Юрганов

Прошлое

Я долго ломал голову над тем, куда усадить Василия Ивановича – на переднее или заднее сиденье, что было одинаково опасно. Подумал было, а почему бы попросту не посадить его к себе на колени, но тут же понял, что лучше придержать при себе эту идею, которая, однако, подсказала простое решение – детское креслице.

Василий Иванович унизительное предложение отверг. Он как-никак профессиональный циркач, заслуженный деятель, и уподобление его дитяти не лезет ни в какие ворота. В креслице он не сядет.

– Вы еще спеленайте меня. И соску дайте в придачу.

Я попытался его убедить:

– А вы представьте, каково это – бултыхаться во внедорожнике на ухабистой дороге, когда держаться не за что.

Василий Иванович представил и смирился с креслицем, которое мы тут же внесли в список того, что необходимо приобрести для предстоящего путешествия, где уже значились: палатка, спальные мешки, продукты, гостинцы, подарки… Кажется, ничего не забыли.

Клавдию Степановну, мать Миши, мы нашли без труда через час после того, как сошли с самолетного трапа. Это оказалось несложно даже в таком большом городе, как Сургут, – Михаил Кузнецов был местной знаменитостью. В своем роде, конечно. Не такой известной, как нефтяные магнаты, но все же…

Клавдия Степановна сосватала нам машину и водителя – ханта Евтина с джипом. Розовое детское креслице установили на переднем сиденье рядом с водителем, Василий Иванович взгромоздился на него, я сел позади, и мы отчалили.

За окнами проплывал богатый город Сургут. Василий Иванович, пристегнутый к детскому креслицу, мог обозревать только верхние этажи и крыши высоких зданий. Сияющие золотые купола он увидел издали сквозь ветровое стекло и махнул маленькой рукой:

– Храм! Останови, друг, помолимся перед дорогой.

Евтин подъехал поближе и свернул к обочине. Я вышел, отстегнул ремни, которыми Василий Иванович был приторочен к сиденью, и помог ему спуститься на землю. Он перекрестился и отдал поясной поклон. Я заметил, что осенил себя крестным знамением и Евтин.

– Ты разве крещеный? – спросил Василий Иванович.

– А как же, – важно ответил хант.

Я был среди них единственным безбожником. Не моя вина и не моя заслуга. Обделен особым талантом верить в божественное покровительство, который дается не всякому. Или, если взглянуть с иной стороны, не подвержен тяге к наркотику для народа. Я не смотрел ни с той, ни с иной. Нет таланта, и ничего с этим не поделаешь. Тем не менее, хотя мне не хотелось идти в храм вместе со спутниками, что-то отзывалось в глубине души при виде золотых куполов. Если я и безбожник, то православный безбожник…

– Вы идите, я здесь подожду.

Когда они ушли, я стал размышлять о том, почему одни истово веруют, а другие к вере равнодушны. Те, кто причисляет себя к верующим только потому, что крестится при виде креста на куполе и иной раз заглядывает в храм, не в счет. Я их отношу к неверующим.

И вот что мне подумалось. Зачатки веры закладываются в детстве, в семье. Не в том смысле, что родители внушают детям веру в Бога. Это само собой. Однако не зря Творца называют Отцом Небесным, поскольку верующие испытывают к нему то же всепоглощающее доверие и убеждены в его всемогуществе, что малый ребенок к своему отцу… Верующие только об этом и твердят. Я ничего нового не открыл, а всего лишь ставлю в центр ребенка в том раннем возрасте, когда кристаллизуются и закрепляются черты будущей личности. Абсолютная уверенность малыша во всемогуществе отца и его способности защитить от любой беды переносится во взрослом возрасте на Бога. Мысль эта меня огорчила. Выходит, я неверующий из-за того, что не чувствовал себя защищенным в самом раннем детстве? Вероятно, все гораздо сложнее…

Василий Иванович с Евтином вернулись просветленные, мы упаковали Старика в креслице и двинулись дальше. Роскошные здания за стеклами сменились пестро раскрашенными многоэтажными человейниками. Затем по обе стороны асфальтовой дороги потянулось нечто вроде чахлого леса с болотными проплешинами, а затем нам лениво махнул жезлом гаишник. Евтин остановил машину, через открытое окно протянул ему паспорт. Над шлагбаумом, перекрывавшим дорогу, висел щит, сообщавший:

– Без пропуска вас туда ни за что не пропустят, – сказал нам Евтин, когда мы выезжали. – А пропуск никто не даст. Ни в коем разе…

Я испытал приступ экологического умиления:

– Оно и понятно. Слишком близко родовые леса и болота находятся к большому городу. Рыбаки, охотники, грибники и просто сочувствующие простой жизни на природе вытопчут, испоганят, перебьют и выловят все живое за пару лет, а то и за одно лето.

Евтин засмеялся:

– Нефтяники не пропускают. Не хотят, чтобы возле вышек чужие крутились.

– А если кто-то вроде нас к шаману едет?

– Если очень большой начальник, могут пропустить.

– Выходит, я большой начальник, – усмехнулся Василий Иванович.

– Нет, потому что ты со мной.

– Тебя-то почему пропустят? – спросил Василий Иванович.

– Я здешний.

Гаишник вернул Евтину паспорт и кивнул было – проезжайте, как вдруг заметил Василия Ивановича.

– Автокресло надежно закреплено? Сколько лет ребенку?

– Я взрослый, – с достоинством сообщил Василий Иванович.

Постовой нимало не удивился и только спросил:

– И сколько годков?

– За полтинник перевалило, – надбавил себе годков Старик.

– Сынка проведать или лечиться?

– Какого сынка?

– Да вот сынок ваш проследовал к хантам. Недели три назад.

Василий Иванович сделал неопределенный жест.

– А, вот вы о ком. Так он не сынок мне, просто однофамилец.

Гаишник почесал жезлом затылок.

– Тогда счастливого пути. Проезжайте.

Шлагбаум поднялся. Мы вновь помчались по пустынной асфальтовой ленте, стиснутой таежным массивом. Нет ничего скучнее и банальнее леса. Душно и тесно. Мы ехали по дороге, которую нефтяники прорубили в тайге, и меня не оставляла потребность хлебнуть хоть немного простора. Но деревья расступались только затем, чтобы уступить место болоту, на дальнем краю которого маячила все та же таежная глушь.

Тем временем Василий Иванович завел дорожный разговор.

– Евтин, а как тебя по-нашему зовут? – спросил он, следуя неистребимой отечественной традиции переиначивать имена нацменов на русский лад. – Ефим?

Евтин засмеялся:

– Совсем не похоже. Ефим – это Ельюм. А меня Евтин зовут, по-вашему Евгений.

– Женя, значит, – уточнил Василий Иванович, уменьшив имя по праву старшего по возрасту.

– Ну да, Евтин, – согласился Евтин.

Не было среди нас лингвиста, который объяснил бы, что Евтин и есть русское Евгений, произносимое на хантыйский лад. Так вот странно слышит чужое ухо и пытается повторить чужой артикуляционный аппарат.

– А есть исконные хантийские имена? – спросил Василий Иванович.

– Конечно, есть, – сказал Евтин. – Только мало кто ими называет.

– Ну а мое имя как по-вашему?

– По-нашему Ващка.

– Как-то обидно звучит, – заметил Василий Иванович.

– Почему обидно? – удивился Евтин. – А Ващкиги?

– Ващкиги не обидно.

– То же самое имя, но только по-другому. Если хочешь, буду так тебя звать.

Василий Иванович кивнул.

Стойбище оказалось совсем не таким, каким мне представлялось. Не знаю, как называют ханты традиционное жилье, но я увидел не какие-нибудь чумы или иглу, а вполне основательные дома из дерева, и не срубы, а именно современного вида жилые и хозяйственные строения. К нам вышла, закрывая лицо платком, женщина средних лет. Она обратилась к Евтину:

– Ос пэча.

Евтин негромко откликнулся:

– Пэча! Пэча!

Наклонился и поцеловал протянутую ему руку. Женщина чуть наклонила голову, ответно поцеловала его руку, затем спросила:

– Как там люди в ваших краях – живы-здоровы? Какие новости?

– Живы, – ответил Евтин. – А новости какие? Вот гостей привез. К Микулю приехали.

Женщина обратилась ко мне:

– Добро пожаловать.

– Пэча! Пэча! – пробормотал я, соображая, нужно ли лобызать протянутую руку.

Все же воздержался, просто пожал и хорошо сделал. Евтин позже объяснил, что Евья – так звали эту женщину – его невестка, жена брата, а потому по обычаю ему запрещено видеть ее лицо. Он понятия не имеет, как она выглядит, не узнает ее, если встретит в толпе незнакомцев… Стало быть, поцелуй был родственным.

Чтобы поздороваться с Василием Ивановичем, Евье пришлось наклониться, что она сделала чрезвычайно тактично – движение было скорее учтивым поклоном старшему, нежели невольным напоминанием гостю о его малом росте. Старик, как и я, благоразумно отказался от поцелуя. Тем временем набежала небольшая толпа детишек, которые остановились поодаль, разглядывая нас во все глаза. Евья сказала им что-то по-хантыйски. Пара малышей бросилась прочь.

– Послала за Микулем, – объяснил Евтин.

Евья сказала:

– Заходите в дом. Подождем его там.

– Мы сейчас…

Евтин поманил нас с Василием Ивановичем к машине, поднял заднюю дверцу, вытянул и поставил на край багажника большую картонную коробку с гостинцами, купленными в Сургуте. Я вначале не понял, зачем он нас позвал. Не скажешь, что коробка была неподъемной, он вполне мог донести ее без нашей помощи. Однако он вручил большой, но легкий пакет Старику, два других – тяжелых – отдал мне, а сам подхватил полупустой ящик и зашагал к дому.

– Распределил, – сказал я иронически.

– Так он то взял, что сам купил, – объяснил Василий Иванович.

Мне бы сразу догадаться: если бы не тактичность Евтина, хозяйка могла решить, что мы заявились в стойбище с пустыми руками.

Обстановка хантыйского дома почти ничем не отличалась от обычного интерьера современной избы. Не уверен, правда, что есть много деревенских изб, где в красном углу помещается стол с большим жидкокристаллическим монитором.

– О! У вас тут, наверное, даже интернет есть? – воскликнул я, на миг забыв о тактичности.

– Старший сын блог ведет, – сказала Евья.

Разумеется, она тут же принялась нас кормить. Даже я, не любитель экзотической кулинарии, вкушал приготовленное без особых затей угощение с большим удовольствием, а уж попади за такой стол адепты здорового питания, те были бы в восторге.

В разгар трапезы появился Кузнечик. Мрачный и неприветливый. Не здороваясь, он уставился на Василия Ивановича.

– Маленький человек кто?

Он явно играл, изображая ханта из советского кинофильма. Старик соскочил с лавки и бросился к нему.

– Миша…

Кузнечик отстранился.

– Зачем приехали?

Я немного растерялся. Понятно, что Кузнечик винит меня, хотя и несправедливо, в своем провале, но Василий Иванович при чем? Он-то чем провинился? Заранее заготовленное начало разговора к этой нелепой ситуации не подходило. Я брякнул наобум:

– Миша, – никогда не обращался к нему так фамильярно, звал только полным именем, – рад вас видеть. Вижу, тайга пошла вам на пользу. Загорели, окрепли…

Он перебил меня с притворной печалью. Переключился на новую роль.

– Вам было мало того, что я по вашей милости получил сокрушительный удар, от которого оправился только здесь. Но вы достали меня на Югре. Зачем вы привезли этого престарелого лилипута? Здесь я забыл о том, что отличаюсь от обычных людей. Я чувствовал себя таким же, как они… А вы поставили передо мной зеркало, которое к тому же состарило меня… Не буквально, символически. Я увидел, как сморщусь, облысею. Хуже того, отражение в зеркале напомнило мне о смерти… Среди таких, как мы, нет долгожителей. Старик напомнил мне, что рано или поздно – а скорее всего, рано – я умру, так и не исполнив своего предназначения…

Он лицедействовал, играл бездарного актера, произносящего бездарный монолог, как бы подчеркивая, что мы с Василием Ивановичем не заслуживаем настоящей игры. Странное ощущение: он словно заставляет нас играть в постановке какой-то пошлой пьесы, но я, увы, невольно ответил так, как требовала навязанная мне роль:

– Михаил, давайте поговорим серьезно…

– Я не шучу и сделал свой выбор: с театром покончено. Остаюсь в тайге навсегда. Не пытайтесь меня переубедить. Я принял решение и не намерен когда-либо его изменить. Уезжайте, – проговорил он холодно и вышел.

– Постойте! – крикнул я вслед.

– Что это с Микулем? – озадаченно спросила Евья. – Всегда такой приветливый, веселый. Вам бы с шаманом посоветоваться. Он Микуля лечит…

Василий Иванович воскликнул:

– Догоню, попробую с ним поговорить!

Он бросился к двери, топая маленькими ножками, однако отступил, столкнувшись на пороге с Михаилом.

– Как я вас разыграл! – радостно вопил Кузнечик, врываясь в комнату. – А вы поверили?! Вася, Кирилл Максимович, я так вам рад! Хорошо, что приехали!

– Неужто и престарелому лилипуту рад? – обиженно пробурчал Старик.

– Вася, не дури! Это же роль была такая! – кричал Кузнечик.

Он не играл, был искренен. Я счел несвойственную Михаилу экзальтацию дурным признаком. Очевидно, он не вполне еще исцелился – его из депрессии бросило в другую крайность.

– Я вам тут все покажу! – кричал Кузнечик. – Завтра рыбу ловить пойдем! Вы к нам надолго?!

– А это от вашего врача зависит, – сказал я. – Отпустит вас, и уедем вместе.

– Я отсюда ни ногой, – неожиданно спокойно сказал Михаил. – Почему вы решили, что я хочу уехать?

Похоже, и экзальтация была игрой.

– Но вас ждет театр, – начал я. – Я нашел решение…

Он перебил меня:

– Да что театр? Лицедейство. Здесь, здесь настоящая жизнь. Там приходится притворяться то тем, то другим, то каким-нибудь королем, то бедным студентом, произносить мертвые слова, придуманные покойниками…

– Есть и современные драматурги.

– А разница? Все равно актер обречен повторять чужие речи. Ни слова своего не смей ввернуть. Сегодня герой, завтра ничтожество, но никогда ты сам. Здесь, среди здешних людей, всегда остаешься самим собой.

Меня начала безумно раздражать постоянная смена личин. Прав, прав был Арсений Федотович – племянничек не подарок. Пришлось напоминать себе, что если гений и злодейство несовместны, то гений и капризность неразрывны. За подарок судьбы я обязан платить хотя бы терпением. И был готов терпеть, хотя чувствовал, что за разными личинами Кузнечика скрывается твердое решение не возвращаться в Саратов.

И тут на поле боя выступил засадный полк – Василий Иванович.

– А что, Миша, не пойти ли нам прогуляться? Посекретничаем, как лилипут с лилипутом.

Минималы прибегают к унизительному ярлыку, как негры к кличке «ниггер», когда хотят подчеркнуть близость или оскорбить. Кузнечик не мог не откликнуться на такой призыв.

Они ушли. Я спросил Евью:

– Как мне найти шамана?

Человек, способный налаживать дипломатические отношения с духами, наверняка может дать совет, как наладить отношения с его пациентом.

– В крайнем доме, справа, – сказала Евья. – Только поспешить надо. Ему позвонили из стойбища Пунси Пуут, просили к больному приехать. Может быть, еще не уехал…

Мне повезло, я застал шамана за сборами в дорогу. Он укладывал какой-то скарб в рундук, установленный на багажнике квадроцикла. Менее всего он походил на шамана. Это был молодой человек лет тридцати, среднего роста и средней комплекции, с ничем не примечательным лицом. Встретив его в другой обстановке, я ни за что не распознал бы в нем мага, общающегося с духами. Если судить по внешности, он мог быть электромонтером, школьным учителем, комбайнером… Единственное, что его отличало от представителей прочих профессий, – какое-то особое спокойствие, безмятежность во всем облике.

Я представился и объяснил, какую прошу помощь. Он подвел итог моим тирадам о Мишином призвании, самореализации и жизненном пути… Сказал только:

– Стало быть, его жизнь хотите срежиссировать.

Да, сильно он меня уел, упрекнув в профессиональной деформации. Похоже, он был прав. Я нашел лишь одно возражение:

– Хочу ему помочь.

Не мог же я признаться, что тоже нуждаюсь в его помощи. Миша Кузнецов – мой счастливый билет, пропуск к славе, к подлинной самореализации. Я не могу бросить его здесь, в глуши.

– Хорошо, что Микуль, когда заболел, сюда приехал, – сказал шаман. – Он на Югре родился. Здесь у него все свое, родное. И воздух, и вода…

– И духи, – дополнил я, иронически, не сдержавшись.

– Да, – подтвердил шаман, – и духи. Человек, когда уезжает из родных мест, не сознает, что духи в чужих местах тоже чужие. И они чужих не любят. Поэтому наши люди в городах часто болеют. С тамошними духами невозможно договориться.

Я удивился.

– Договориться?

– Конечно, – сказал шаман. – Шаманы редко с духами враждуют. Чаще договариваются…

Я решил, что поймал его на противоречии.

– Но, если душу Михаила забрал чужой дух, как вы с ним справились?

– Очень трудно было. Бился с ним. Силой отнял. Главное, помощников со мной не было. В одиночку пришлось сражаться.

Я не стал особо церемониться:

– У меня это плохо укладывается в голове. В стойбище есть интернет. Сын Евьи ведет блог через «Скай Линк». Вы современный человек, водите квадроцикл. Наверняка у вас есть мобильник. Учились в школе, сдавали экзамены по химии, физике, биологии, астрономии. Как после этого всерьез говорите о каких-то духах?

Мне показалось, что он посмотрел на меня с сожалением.

– Не ожидал, что такой вопрос зададите. Вы как будто на плоской земле живете. Будто не знаете, что, кроме нашего Среднего мира, есть еще Верхний мир и Нижний мир. Химия, физика, астрономия – хорошие науки, полезные. Но в Верхнем мире они бесполезны. Там они не работают. И в Нижнем мире они бесполезны. Мы с вами ведем беседу в Среднем мире. Здесь я обычный человек, ничем от вас и любого другого не отличаюсь. Но работаю я там, где никто, кроме шамана, работать не в силах. В Верхнем и Нижнем мирах всё по-другому, совсем не так, как здесь.

Я сказал:

– Понимаю. Житель экватора, если не бывал на Северном полюсе, даже представить не может, каково там. У него и слов таких нет.

– Хороший пример, – одобрил шаман. – Поэтому не просите, чтоб я описал вам Верхний и Нижний миры. Не спрашивайте, как у меня в одной голове умещаются химия и духи. У меня нет слов, чтобы объяснить, кто они такие. Есть только слово привычное – духи, но вы не верите в то, что оно значит.

Я постарался повернуть разговор от общих рассуждений к жизненно важной для меня теме.

– Но ведь мы с вами здесь. В Среднем, как вы говорите, мире, где все просто и понятно. И Миша здесь. И у него тоже есть ремесло, в котором он делает то, что никто другой делать не в силах…

– Если вернете Микуля, возьмете ответственность за его судьбу? – спросил шаман.

– За него отвечу, – сказал я. – Насчет судьбы не уверен… А вы что, можете и судьбу предсказать?

Шаман усмехнулся.

– Думаете, наверное, что я мудрец, волшебник, северный дон Хуан. Нет, я самый обычный человек, просто хорошо умею с духами общаться. Поэтому про меня говорят «сильный шаман». Ничего особенного в этом нет. У нас, хантов, многие люди умеют шаманить. Если нужно что-то по хозяйству или для удачи. Чтобы понятнее было, это как в городе самостоятельно утюг починить или засор в раковине прочистить. Всякий сумеет. Электрика вызывают, только если авария случилась. У нас к шаману идут, только когда большая помощь нужна. Если у человека болят зубы, я его не лечу. В город отсылаю, к зубному врачу. В старые времена так же поступали. Простые недуги травами врачевали, кореньями, землей, оленьими пантами, кровью… Шаман только трудные болезни лечил, когда причина в духах. А дон Хуан – это выдумка. Таких шаманов нет, его писатель придумал.

Я выкинул последний козырь:

– О духах судить не стану. Не мой профиль. Но что я знаю совершенно определенно – это то, что между нашими профессиями…

Шаман вновь усмехнулся, но промолчал. Я продолжал:

– …между нашими профессиями есть немало общего. Никто не знает, что вы делаете в Верхнем и Нижнем мирах, но в нашем обыденном мире в ваших действиях есть много театрального. Я знаю, я читал. И костюм у вас театральный, и бубен для музыкального сопровождения, и полет изображаете, и голосами разными говорите… А в последнее время не только актеры, но и некоторые шаманы камлания на публике устраивают, фестивали проводят, на сцене с духами общаются. Так что вы, как человек, близкий к театру, должны меня понять…

Он сказал спокойно:

– Да, я знаю, есть такие шаманы, которые на сцене выступают. Но это ничего не меняет – между шаманством и театром нет общего. Театр – это ложное шаманство. Пустое. В актера вселяются воображаемые сущности, которые даже не духи, а призраки, созданные буквами на бумаге. Они не живут ни в одном из трех миров – ни в Верхнем, ни в Нижнем, ни в нашем, Среднем. Хуже того – у них и воли своей нет. Они повторяют то, что заставляют их говорить написанные для них роли. Не могут изменить ни слова. Когда они вселяются в человека, вынуждают его чувствовать то, что велено чувствовать, и поступать так, как он обязан поступить. Человек становится их рабом…

Я перебил его:

– Пусть так, но только временно. Только пока идет спектакль.

– Представление повторяется изо дня в день. И каждый раз актеры играют одно и то же. Это вы называете предназначением? Это и есть самореализация?

Мы говорили на разных языках. Я понял, что мы никогда не поймем друг друга, вежливо попрощался, пожелал ему счастливого пути и ушел. Огорченный и раздосадованный. И вместе с тем чувствовал, что получил от шамана что-то важное. Может быть, именно то, зачем с ним встречался. Но не мог понять, что он мне дал.

В доме Евьи меня ждала неожиданность. Кузнечик и Старик сидели рядком на лавке. Рядом с Михаилом лежала небольшая сумка или торба, расшитая бисером.

– Я уже со всеми попрощался. Могу ехать, – сказал он как ни в чем не бывало.

Я ответил в той же невозмутимой манере:

– Долго будете собираться?

Он молча потряс торбой – все, дескать, собрано, – спрыгнул с лавки, подошел к Евье:

– Я, йим улэм. Живите хорошо.

Она ответила тем же, добавив по-русски:

– Йим улэм. С удачей-здоровьем, до встречи!

Попрощались с ней и мы с Василием Ивановичем. Улучив момент, когда Михаил нас не слышал, я спросил Старика:

– Как вы его убедили?

– Очень просто. Рассказал, что Эврипид заканчивает писать трагедию.

– Что за трагедия? Первый раз о ней слышу.

Старик уклончиво пожал плечами. Меня неприятно поразило, что у сверчков завелись секреты. Даже простак Сеня, который постоянно сообщает мне обо всех подводных течениях в коллективе, и тот промолчал.

– А мне почему не рассказали?

– Костя хочет преподнести вам сюрприз.

Я проворчал:

– Как мило. О чем пьеска-то?

– Костя скрывает. Знаю только, что по канонам древнегреческой трагедии, с хором и тому подобным. А главный герой – маленький среди больших. В самый раз для Миши. Он, конечно, не устоял.