Прошлое
Я знал заранее, что Немрич откажет, и заранее приготовил довод, против которого он не сможет устоять. Дедовские часы. Мне было лет семь, когда дед прислал мне в подарок старинные карманные часы. Родители показали дедов подарок и сразу же спрятали, справедливо полагая, что мальчишка часы сломает или потеряет. Всплыл брегет, когда мы с матерью два года назад разбирали вещи отца, после его смерти. Часы не вызвали никаких ностальгических воспоминаний – деда я почти не знал, тот жил далеко и давно ушел в мир иной, так что его подарок был просто случайно доставшейся антикварной вещицей. Можно, конечно, упрекнуть меня в холодности, в том, что я не чувствую связи поколений, не связан корнями с предками, но не стоит делать поспешных обобщений. Что-то такое, наверное, всколыхнулось, поскольку я стал носить старинные часы с цепочкой вместо smart watch на запястье. Немрич спикировал на дедовы часы, как ястреб.
– Покажи, что у тебя там такое.
Я отстегнул цепочку и протянул ему часы. Всякий знал, что Немрич – знаток и коллекционер старины. Повертев часы в руках, он пробормотал разочарованно:
– Ничего особенного. Начало двадцатого века. Массовое производство.
Часы, однако, не вернул, продолжал небрежно вертеть в руках. Я поверил бы ему, если бы не раскопал в Сети сведения о сокровище, подаренном дедом. Это были часы – репетир четвертной «Калашников» производства компании Kalaschnikoff & Fils. Фирма основана в 1832 году в России и занималась продажей часов из Швейцарии, а также выпускала собственные часы. В каталоге такие, изготовленные в России, стоили сто пятьдесят тысяч. Мои могли потянуть на большее, если их привезли из-за бугра. Я не стал выяснять.
– Мне в общем-то массовка не нужна, – продолжал Немрич, – но за небольшую цену мог бы, наверное, взять. Большую тебе никто не даст.
Я сказал небрежно:
– Вы их сами взять не захотите, когда узнаете, где они побывали.
– Если в Чернобыле, то радиация там давно развеялась.
– Хуже. Дед из ГУЛАГа не вернулся. Часы он, так сказать, при себе хранил. Сами понимаете, где в таких местах ценные вещи прятали. Помер он там. А перед смертью достал и передал часы товарищу: если, мол, выйдешь на свободу, отдай моему внуку.
В войне с коллекционером все средства хороши, и тут уж не до морали, потому что истинный коллекционер, чтобы добыть вожделенный раритет, готов на все. Убить, может, не убьет, но обмануть точно обманет. Заморочит голову и выманит. За бесценок или задаром. И совесть в нем не шелохнется. У него оправдание – страсть.
Немрич не стал уличать меня в плагиате. Пожал плечами:
– Знаешь, как в Риме говорили: «Золото не пахнет».
– Я не про запах, а про память. Могу ли продать, зная, как дед настрадался… Память не продается.
– Ну тогда подари, – потребовал Немрич.
Это была тактическая ошибка. Продолжай мы шутливо препираться, я, вернее всего, расстался бы с часами, которыми не особо дорожил. Но тут меня заклинило.
– Не могу. Покойный дед не простит.
Отказывал из вредности, из подсознательной потребности противостоять чужому влиянию, из-за вспыхнувшего вдруг подросткового сопротивления авторитету старших, неуместного во взрослом человеке. Как ни бился Немрич, пришлось ему отступить.
Теперь настал черед Немрича кочевряжиться.
– Взяток не принимаю. Даже борзыми щенками.
Я возмутился:
– Владимир Иванович, побойтесь Бога! Где это вы взятку увидели?! Это жертва. От сердца отрываю.
– Жертва? – Немрич расцвел. – Совсем другое дело. Жертва – дело святое, сакральное.
Встретили Кузнечика в театре отвратительно, что стало свидетельством того, что у актеров нет души, как и у французов, если верить Денису Фонвизину. Но все шутки прекратились, когда Миша вышел на сцену. Репетировали «Гамлета». Миша играл не просто хорошо, а гениально. Это была последняя или предпоследняя репетиция перед генеральной, так что играли уже в костюмах. Один Кузнечик был одет как обычно – детские джинсы и толстовка, и поразительно, как он гармонично и убедительно вписался в общий рисунок. Но вот что еще более поразительно: он взаимодействовал с партнерами так, будто с самого начала репетировал вместе со всей труппой. Его разговор с Горацио – просто чудо! «Горацио, ты изо всех людей, каких я знаю, самый настоящий». Это он, Миша, был потрясающе настоящий. Искренность, задушевность, поразительная теплота в разговоре с другом, при всей условности текста, закованного в стихотворный размер. Кирилл не сомневался, что и актеры, и сам Немрич забыли, перестали замечать, какого он роста. И наконец действие дошло до эпизода с Офелией. Гамлет растягивается на траве у ног сидящей Офелии: «Леди, можно к вам на колени?»
Вероятно, это могло проскочить. Ничего не случилось бы, если б королева-мать, Митрохина, довольно-таки дрянная актриса, стерва и склочница, не захохотала. И волшебство разлетелось вдребезги. Бесталанная баба-дура заразила всех. Вслед за ней в зале захохотал Немрич. Попадали со смеху актеры на сцене. Осветители на своих заоблачных балконах. Хохотали рабочие сцены, сбежавшиеся посмотреть из-за кулис на необычного актера. Да я бы и сам рассмеялся, если б не был готов заплакать, глядя на крохотного Гамлетика, который просится на ручки к каланче Офелии. Проклятый Шекспир! Надо же было подсунуть нам такую мину-ловушку. Да и Немрич хорош. Я убежден, он намеренно выбирал именно эту сцену из-за злосчастной реплики. Не понимаю только зачем…
На следующий день Михаил на репетицию в Доме культуры не пришел. Да не было его и через день, и неделю спустя. Я сбился с ног, пытаясь его отыскать. И вернее всего, никогда бы не нашел, если б мне не позвонил его дядюшка Арсений Федотович. Пожалуйста, придите…
Бедный Кузнечик! Он лежал неподвижно, отвернувшись и закрыв голову руками, на большой кровати, застеленной серым покрывалом, и казался маленьким свертком детской одежды, небрежно сдвинутым к стене.
– До сих пор молчит, – сказал Арсений Федотович.
Я присел на кровать, позвал негромко:
– Михаил.
Понимал: Кузнечик не откликнется, но хотел, чтобы тот знал, что я пришел его проведать. Арсений Федотович кивком поманил меня из комнаты. На маленькой опрятной кухне мы сели друг напротив друга за маленьким столом.
– Было у него уже такое, – сказал Арсений Федотович. – Психотерапевта вызывали, не помог. Шаман вылечил.
– Здесь у нас настоящего шамана днем с огнем не сыщешь, – сказал я. – Только самодеятельные, книжные…
– Да и у нас сильный шаман – редкость. Мишу мы за двести километров от Нарыма в стойбище возили.
Как ни хотелось мне разузнать хоть что-нибудь о Мишином прошлом, я был уверен, что и на этот раз мне ничего не расскажут, и даже спрашивать не стал ни про шамана, ни про все остальное. Однако ошибался. Арсений Федотович внезапно разоткровенничался.
– Мишина мать, Клавдия, младшая моя сестра, женщина творческая. Еще девчонкой сказала: «Буду артисткой» – и стала. А в школе в пьесах играла, в самодеятельности. Закончила учиться, собралась в Москву в театральный институт. А пока суть да дело, записалась в театральный кружок в центре культуры и отдыха «Камертон».
А как раз в это время московский театральный институт сам явился к нам в Сургут. Профессора учить приезжали, артисты знаменитые. Клава, само собой, записалась на курсы. Так что обучение проходило, можно сказать, на дому. Хвалили ее. А профессор один, не помню фамилию, говорил: «Эх, Клава, вам бы другой норов, были бы звездой. Таланта у вас пропасть». Она мне сама пересказывала, возмущалась: «Почему он так говорит? Чем ему мой характер не по нраву?» Я, конечно, в искусстве ни в зуб ногой, всю дорогу на буровых, но что имел в виду профессор, очень даже хорошо понимал. Клава сдерживать себя не умела. Не хотела. И думаю, сама это понимала, потому в Москву не уехала.
В Сургуте ее терпели, а там не стали бы. Тем более что к тому времени в Сургуте открылся настоящий театр и сделалась Клава настоящей артисткой, как мечтала. Одна только беда. Хотя смотря с какой стороны посмотреть, может, даже и не беда. Связалась Клава с одним фруктом. Был у них в театре такой Коробов Андрей, артист. Хвалили его талант, называли гением, а как оно было на самом деле, не знаю. Сами понимаете, всю дорогу на буровых, судить не могу, но я его на дух не переносил. Но Клаве, естественно, ни слова. А потом он вдруг пропал. Исчез, как его не было. Что случилось, неизвестно. Уехал он, ни с кем не попрощавшись, убили его или что-то такое случилось, что и придумать невозможно. А полиция долго разбиралась, но так ничего и не выяснила. Что с Клавой было, рассказывать не стану. Можете представить. Тут-то выяснилось, что ждет она от него ребенка. Хоть одно что-то хорошее от него осталось. Я даже, грешным делом, думаю иногда, может, он затем только и был нужен, чтобы Миша появился.
– Думаете, Миша в него пошел талантом? – спросил я.
Арсений Федотович потер щеку.
– Не мне о том судить. Клава ведь тоже не бездарь была. Может, сложились их таланты. У Миши способности очень рано проявились. Не скажу, в каком возрасте, я его от случая к случаю наблюдал. Знаю, однако, что он уже в детском саду постоянно что-то изображал…
– Поразительно, – вырвалось у меня невольно. – И что же он изображал?
– Бог его знает, – потер щеку Арсений Федотович.
Как я заметил, он таким образом стимулировал мыслительные процессы.
– Подражал, наверное, кому-нибудь из детишек или воспитательнице. Так думаю. Ну и в школе тоже. Его даже в драмкружок, куда только старшеклассников принимали, невзирая на малый возраст и рост, взяли. Это-то, думаю, ему дурную службу сослужило. С самого начала привыкли к тому, что он маленький, и не обращали внимания, что время идет, а он почти не растет. И стал ниже всех не только в драмкружке, но и в классе. Не пойму, как так получилось. Ладно, учителя – им медицину знать не обязательно, но медсестра школьная, она-то как допустила? А в общем, и это объяснимо. Ее в техникуме распознавать редкие болезни не учили.
– Но мать-то, мать! – воскликнул я.
Виктор Кузьмич вздохнул.
– В ней вся загвоздка. Она не хотела, чтобы он рос.
– Быть того не может, – воскликнул я.
– Очень даже может, – возразил Арсений Федотович. – Она мне призналась. Я ей не раз говорил: «Клава, своди Мишу к врачам. Пусть проверят, почему плохо растет». Она отнекивалась. Мол, ест плохо, климат у нас на северах для детей неподходящий. А мальчики вообще медленнее девочек растут. А становятся постарше, быстро вытягиваются. И все в этом роде. Прошу: «А все же сходи в поликлинику, посоветуйся». Она: «Не лезь не в свое дело».
Мне бы самому порасспрашивать докторов. Да не собрался. Одно, другое, а я, как уже вам говорил, всю дорогу на буровых. В городе бывал наездами. И еще, признаюсь, попивал я в то время. Короче говоря, упустили парня. Одно оправдание. Откуда у буровика возьмутся медицинские знания? Это потом уже, когда поздно было, узнал, что, если застать болезнь вовремя, можно рост подкорректировать. Ладно, время идет, а он, гляжу, никак не вытягивается. Я на нее насел. И тут она мне напрямую выложила: «Одного потеряла, другого терять не хочу. Вырастет, уйдет. А мне надо, чтоб со мной навсегда остался». Я как стоял, так и сел. «Клава, – прошу, – не ломай сыну жизнь». Она вскипела: «Твой, что ли, сын? Не суйся куда не просят, не вмешивайся».
Слово за слово – разругались мы с ней и общаться перестали. Мишу я навещал так, чтобы Клава не знала. Когда в Сургут приезжал, встречал его после школы. Так как-то все шло. А в основном переписывались мы с ним. Я ему ноутбук купил, наилучший. Деньги у меня были, на буровой неплохо получал. Матери он соврал, что приз получил на конкурсе. Она, конечно, догадалась, откуда у ребенка такая дорогая вещь. Но сделала вид, что поверила. Самой ей такую штуку вовек было не купить…
Я ушел из маленькой квартирки на Солончаковской улице с тяжелым сердцем. Не спал всю ночь и корил себя за неосторожность и безответственность. С какими бы прекрасными намерениями я ни привел Мишу в Академический театр, но разбил алмаз, который подарила ему судьба. Обязан был осознать, что, сводя вместе на одной сцене больших актеров и маленького человечка в роли главного трагического героя, можно добиться только комического эффекта, но никак не драматического.
Пусть маленький человечек – гений. У Homo sapiens, как у всех прочих животных, большой размер – признак превосходства, а малый – ничтожества. И этого не изменит никакая разумность, когда различие между большим и малым столь велико. Это означает, что у Михаила Кузнецова нет ни малейшего шанса стать драматическим актером. Лучшее, на что он может надеяться, – цирк, балаган, музыкальное шоу. Его положение безнадежно.
Под утро я задремал, а когда открыл глаза, решение безнадежной проблемы ожидало меня в сознании, будто находилось там постоянно. Я удивился, что прежде его не видел. Решение было простое: драматический театр, труппа которого состоит из минималов и больших актеров. Такого театра нет и не было, вероятно, ни в одной стране, но это не значит, что быть не может. Почему я сразу не догадался совместить оба подарка, которые поднесла мне судьба, – драматурга Костю Каледина, Эврипида, и актера Михаила Кузнецова, Кузнечика? Ни один драматург на свете не станет писать пьесы, в которых наряду с большими персонажами действуют минималы, играющие не кого угодно, а именно минималов. Эврипид напишет. Он талантлив… Актер из него средненький, зато писатель…
Я помчался на Солончаковскую, чтобы как можно скорее рассказать Кузнечику о своих планах – «исцелить», как мысленно твердил про себя, – взлетел на второй этаж, позвонил и почему-то сразу понял, что не откроют. Вопреки интуиции, я жал и жал на кнопку звонка, отказываясь поверить, что Михаил Кузнецов исчез из моей жизни и, возможно, его никогда не удастся вернуть.