– Я занят. – Хратов, не глядя на меня, хмуро перебирал бумаги, разбросанные на столе.
Сесть не предложил. Нет, он не притворялся, что загружен работой. Вряд ли захотел бы утруждать себя комедией ради какого-то заезжего режиссера. Думаю, просто выплескивал раздражение в бессмысленных движениях. Очевидно, получил из Центра сообщение, касающееся его персонально, так что теперь он наш собрат по невзгодам. Я не злорадствовал. Не до чужих горестей, своих по горло. Да он и не виноват, всего лишь передатчик.
– Ваша охрана не выпустила нас за ворота.
– Знаю, – сказал Хратов, перекладывая бумажки. – Мне сообщили, что вы пытались, несмотря на приказ, покинуть территорию.
– Не имеете права мне приказывать… Ни вы, ни ваше начальство.
Хратов наконец поднял голову.
– Вам я ничего не приказывал. Отдал распоряжение службе охраны.
Я не сдержался и буркнул:
– И на это тоже права не имели…
– Не учите меня моим обязанностям! – вспылил вдруг Хратов.
Надо было взять себя в руки. Испортить с ним отношения – проще простого. Пользы никакой, а лишний враг ни к чему. У нас уже есть один, и с ним предстоит разбираться.
– Надо же что-то предпринять, – сказал я примиряюще.
– Вот и займитесь.
Я показал ему пустые руки.
– Ну да, – он взял телефон, набрал номер. – Марта Рудольфовна, зайдите.
Вскоре она вошла в кабинет. Хратов приказал:
– Разместите вот этих, – он кивнул на меня, – на несколько дней.
Марта Рудольфовна неодобрительно поджала губы, она пребывала в своей строгой ипостаси. К тому же, догадался я, Хратов ей активно не нравился.
– На сколько именно?
– Вы сами знаете, что заранее сказать невозможно, – раздраженно проговорил Хратов.
– На день, неделю, месяц?
– Не располагаю информацией, – сухо ответил Хратов.
– А я должна кормить их, обеспечить ночлегом и… как бы это сказать… сантехническими приспособлениями.
– Не забудьте про одежду, – подсказал я. – Люди не могут постоянно носить театральные костюмы.
Она выразительно посмотрела на меня, но я решил про себя, что попрошу ее разрешения повременить с долгом. Рано или поздно я найду способ вырваться на волю, и деньги мне понадобятся.
– Составьте смету на неделю, – распорядился Хратов.
Неделя? Ляпнул наугад или ему все-таки удалось что-то разузнать? Но ведь не скажет даже под пыткой. А неплохо, между прочим, было бы его попытать… с чувством, толком, расстановкой, – подумал я и поймал себя на том, что заговорил как Лорелея. Слава богу, пока мысленно.
Хратов вновь принялся ворошить бумаги:
– Все, больше не задерживаю.
Мы с Мартой Рудольфовной вышли. В галерее неизвестных предков я остановился под портретом мордатого вельможи в парике и со звездой.
– Марта Рудольфовна…
Экономка приостановилась, ожидая продолжения.
– Видите ли, вышло так, что я оказался без телефона…
Она прервала меня.
– Мобильников здесь нет ни у кого, кроме охраны.
– Как глупо! – сказал я в сердцах. – Это же не секретная лаборатория, не тюрьма…
– Мадам так завела, – произнесла она почти извиняющимся тоном. – Найдут – выгонят без расчета.
– Черт возьми! Как же мне сообщить в театр, что нас не будет на спектакле, что мы влезли в мышеловку и неизвестно когда выберемся? Страшно подумать, какую с нас сдерут неустойку.
Она смотрела на меня со странным выражением, отдаленно похожим на сочувствие строгой учительницы к туповатому ученику.
– Наберитесь терпения, – и удалилась.
А я пошел к Антону. Камера, разумеется, донесла ему, что я направляюсь к наблюдательному посту, – электронный замок на двери щелкнул при моем приближении, и потому я решил, что можно входить без стука.
– Чем могу? – спросил Антон.
– Очень обяжете меня, если разрешите сделать один-единственный звонок по вашему телефону, – сказал я.
– Запрещено условиями контракта.
– Так никто не узнает. Вы не опасайтесь, я не проговорюсь. Могила…
Он спросил недоверчиво:
– Вы что, не в курсе? Или разыгрываете меня? Ладно, проехали… – Он отвернулся назад, к экрану, буркнув: – Чем еще могу помочь?
– Спасибо, этого достаточно, – сказал я, постоял немного, глядя на правый, нижний монитор, на котором сверчки расположились в гроте живописными группами, отчего экран напоминал картину Ватто, а затем вышел.
Замок на двери щелкнул.
Я вернулся к сверчкам. Они, бедные, как-то притихли, потускнели и, казалось, сделались еще меньше росточком. Театр всегда окружал их защитным куполом, внутри которого они чувствовали себя в безопасности. Как и любые актеры, они проводили в театральном здании почти все свое время. По городским улицам передвигались на театральном автобусе, а если пешком, то собирались в группы. Так что были почти изолированы от сложного и опасного мира больших людей.
В глубине души всякого минимала постоянно, как горящая в темноте красная неоновая лампочка, присутствует опасение подвергнуться нападению. Думаю, они, как никто, остро сознают, что в большинстве людей скрывается злая обезьяна, готовая в любую минуту броситься, укусить, выкинуть нечто дикое, разрушительное, бессмысленное… Дай лишь малейший повод. А минималы постоянно дают повод самим фактом своего существования. Они изначально виктимны.
Сверчки, задрав головы, тревожно всматривались в мое лицо.
– Что вы узнали? – спросила Матушка. – Скоро нас выпустят?
Я приложил огромное усилие, чтоб сдержаться и не зарычать, не затопать ногами, не заорать на них, и без того растерянных и напуганных. С трудом выговорил:
– Ничего страшного… Поживем здесь несколько дней…
Петруша усмехнулся и запищал делано тонким голоском:
– Как говорят в британской армии, если вас…
Я резко ткнул в его сторону указательным пальцем: молчи! молчи! Говорить был не в силах. Рука тряслась от напряжения.
Вот тут они испугались по-настоящему. Я видел это по их лицам, которые в разных визуальных стилях выражали одну мысль: если уж из Юрганова полезла обезьяна, значит, положение из рук вон плохо. Один только Карл смотрел мрачно и бесстрастно. А Данила Квон был спокоен.
– Господь милостив, – сказал старик Калачев. – Сыны Израилевы освободились из египетского плена заступлением Божиим. И нас Он не оставит.
К сожалению, я пока плохо справлялся с ролью Моисея. Правда, и тот долго бездействовал, пока сыны Израилевы страдали в неволе. Сейчас я его понимал. Против обстоятельств непреодолимой силы не попрешь.
Некоторые из сверчков перекрестились. Реплика Старика как нельзя эффектнее завершила очередное действие нашей трагикомедии, потому что начинался новый акт: к гроту приближалась здешняя служанка Марина, что явно сулило новый поворот сюжета.
– Вас ждет Марта Рудольфовна, – сообщила Марина.
Всего-то?! Я ожидал великих событий, а оказалось, попросту объявили антракт. Домоправительница составила смету и хотела убедиться, что ничего не пропустила. Я проглядел список. Учтено было все до мелочей. Вплоть до зубных щеток. Я заикнулся было о долге, но Марта Рудольфовна отмахнулась:
– Отдадите потом, когда…
Продолжать не стала. Я понял, что ей совестно принимать участие в неблаговидном, чтоб не сказать преступном, деле, но и она, и Хратов, и охранники, и все прочие, кто работал в замке на Бурягу, всего лишь исполняли его распоряжения. Можно было бы, конечно, провести аналогию с теми, кто выполнял приказы в Дахау или Освенциме, но, бога ради, избавьте меня от необходимости повторять банальности.
– Мужчины будут ночевать в тренажерном зале, – сказала она. – Надеюсь, места хватит. Я пошлю водителя в город купить постельное белье для вашего детсада. Ну и матрасы, конечно. Женщин немного, их я размещу в двух свободных комнатах для служанок. С туалетами сложнее. У женщин санузлы помещаются при спальнях, а мужчинам придется довольствоваться всего лишь двумя на всю ораву. Надеюсь, не передерутся…
– Ма-а-а-рта Рудольфовна, – протянул я укоризненно.
– Шучу. Никак не могу к ним привыкнуть… То и дело заносит.
– Познакомитесь поближе – пройдет.
Усмехнувшись, она разгладила свой белый фартук:
– Вы, похоже, собрались поселиться у нас надолго.
Хотела того или нет, она смутила меня. Ситуация сложилась абсурдная: позабыв про гнев и возмущение, я спокойно обсуждаю бытовые подробности – как обустроить тюремное заключение людей, за которых отвечаю. Если так пойдет дело, то вскоре стану решать с ней, кого из сверчков подать на обед. Кстати, если кто не знает, в последнее время сверчки – не актеры, разумеется, а насекомые – становятся модным пищевым продуктом.
Я быстро перевел тему:
– Скамеечки.
– Помню, – сказала она. – И собиралась обсудить с вами. Раз уж придется покупать, покажите, какими они пользуются дома.
– Разными.
В другое время можно было бы вволю поразмышлять о том, что говорят о характере человека конструкция и цвет детской подставки к унитазу, которые он предпочитает. Но сейчас, когда минималов лишили свободы, закупка туалетных приспособлений была дополнительным унижением. Все же я показал на планшете несколько моделей в надежде, что Углич достаточно большой город, чтоб можно было найти их в магазинах.
Покупать одежду вместе с водителем послали Марину. Чудная девочка! Меня очень тронуло то, что она заранее выяснила у каждого из сверчков, как тот хотел бы одеться, и записала пожелания с пометкой о размере в тетрадку.
Я улучил момент и отвел чудесную девушку в сторону.
– Мариночка, запомните номер? Помогите нам. В городе попросите у кого-нибудь телефон, позвоните нашему директору – его зовут Севой, Савелием Руденко, – и расскажите, где мы и что с нами. Пожалуйста…
Она до смерти перепугалась.
– Ой, что вы! Я не смогу. Жора, шофер, ни на шаг от меня не отойдет. Я знаю, уже ездила.
Я попытался успокоить ее лестью.
– Неужели умная женщина не сумеет перехитрить грубого мужлана?
Однако только усилил ее страх. Девушка крепко заперла двери, захлопнула ставни, а сама укрылась в погребе. И оттуда, из глубины, смотрела на меня неприязненно.
– Нет, не просите!
И, опустив глаза, пошла к ожидавшей ее машине.
Вернулась она часа, наверное, через четыре. Сверчков к тому времени охватила повальная эпидемия скуки. Как маленькие бестелесные тени в Аиде, скитались они по артиллерийской экспозиции Буряги. Обессиленные вынужденным бездельем, еле таскали ноги, бродя по дорожкам и газонам.
Они были настолько выбиты из колеи, что даже Лорелея никого не задирала, а, вскарабкавшись на лафет, плела венок из асфоделей. Цветы она нарвала на ближайшей клумбе под восхищенным взглядом таджика-садовника, который не осмелился ей помешать. Вернее всего, принял нашу красавицу за волшебную пери.
Возвращение Марины пробудило мертвое царство. Заслышав рокот двигателя, сверчки ожили и успели увидеть большой белый фургон, въехавший в ворота. Дальнейшую траекторию его движения заслоняли деревья, однако не было сомнений, что это прибыла новая одежда. Все потянулись смотреть обновки. Только Лорелея как ни в чем не бывало продолжала плести свой венок.
– Эй, – окликнул ее Карл.
– Доплету и приду, – высокомерно произнесла красавица. – Все равно без меня не начнут.
Так оно и оказалось. Марта Рудольфовна строго объявила сверчкам, что спешить некуда и что их «позовут». Обидно и оскорбительно… Пришлось томиться в ожидании на ступеньках крыльца или в вестибюле. Тогда-то и появилась Лорелея. В длинном до пят белом платье Дездемоны, с венком асфоделей на белокурых волосах, спадающих на плечи. Юная и светлая. Казалось, жара ее не берет. Истомившийся в тяжелых театральных одеяниях коллектив смотрел на ее торжественное приближение с возмущением, но, к чести сверчков, никто не промолвил ни слова. Едва Лорелея взошла на ступени, в дверях донжона возникла Марта Рудольфовна и возгласила:
– Можете заходить.
Что тоже было обидно и оскорбительно. Она никак не желала признать в минималах взрослых людей.
– Ваша одежда в трапезной.
Сверчки поплелись в трапезную, где заботливая Марина разложила на лавках, стоящих по обе стороны обеденного стола, пластиковые пакеты с одеждой – украшенные идиотской картинкой какого-то покемона с надписью Karapuzik. На каждом пакете лежала бумажка с размером.
Марта Рудольфовна и кухарка, стоя в дверях кухни, с умилением наблюдали, как миниатюрные дожи, полководцы, придворные дамы и кавалеры в роскошных сценических одеяниях бродят вдоль лавок, отыскивают свои пакеты, выхватывают из них какую-то эфемерную, почти не существующую одежонку и… О боги! Что тут началось!
– Уа-уа-уа! – завопил Петруша, прикладывая к груди крохотную желтенькую маечку с рисунком мухоморчика. – Дайте мне сисю!
Старику Калачеву из-за его небольшого, мягко говоря, роста – семьдесят пять сантиметров – достался совсем уж неприличный для его лет наряд – короткие штанишки мерзкого фиолетового цвета, рубашечка с зайчиками и красные сандалики. Развернув свой пакет, он грозно вопросил:
– Что это за срам?!
– Они только по сезонам продают, – робко пролепетала Марина. – Лето… Другой одежды нет.
– А почему не купили ползунков? – спросил Эврипид. – Белые ползунки – это те же лосины…
В это время в трапезную вошла Лорелея, огляделась и заявила:
– Убивайте, но останусь в чем есть. Я такую гадость не надену!
– Дорогая, ты посмотри сначала, – посоветовала Матушка. – Может, и понравится.
– Гадость, – ответствовала Лорелея.
– Ей хочется еще немного в Дездемонах походить, – сказал Петруша. – Смотри, Лорка, кто-нибудь задушит.
– Дурак! – закричала Лорелея. – Я ноги побрить не успела. Вам, мужикам, хорошо: модная небритость. А на небритые женские ноги моду еще никто не вводил.
– А ты возьми да введи…
– Отвяжись от нее, – хмуро проговорил Карл.
И Петруша прикусил язык. Встревать в свару с экзотом он не осмелился. Да и весь коллектив перешел от молчаливого неодобрения к дружеским убеждениям.
– Еще древние греки говорили: «Ничто так не красит женщину, как лохматость ног», – сообщил Костя Эврипид, знаток Античности.
– Врешь, – кратко отозвалась Лора, но снизошла к уговорам и взяла свой пакет.
Не знаю, кому первому пришла мысль устроить «презентацию», которую все сверчки поддержали с энтузиазмом. А про замковую обслугу и говорить нечего. Поглазеть на лилипутов в обновках собралось все население замка: Марта Рудольфовна с кухаркой, горничные Марина и Галя, водитель, дворник, таджик-садовник, охранники… Не было только Хратова. Разумеется.
Подиумом служила площадка на крыльце большого дома.
Открыл представление старик Калачев – выбежал на крыльцо, что называется, с притопом и прихлопом:
– Ну-ка, гляньте, каков у нас малютка Старичок. Красавчик!
Зрители зааплодировали. Василий Иванович тут же принял вид строгого достоинства и занял место в первом зрительском ряду. В дурацком одеянии он выглядел на удивление значительно, как какой-нибудь лорд во фраке и брюках с лампасами, будто не он только что фиглярствовал.
Я не сдержался и позже, вечером, укорил:
– Не ожидал от вас, Василий Иванович, что примете участие в балагане…
Он ответил:
– Я, Кирилл Максимович, тоже не одобряю. Артист обязан строго себя держать. Но сами видели, как наша молодежь приуныла. Минимала в детский костюмчик одеть – все равно что чернокожему футболисту банан показать. Ничего вроде особенного – фрукт и фрукт, но до смерти обидно. За такое в иных странах, если не ошибаюсь, под суд отдают. А нам, в России, на кого за штанишки подавать? И кто у нас такую жалобу примет? Вижу, скуксились наши ребята, приуныли, задумались. Вот я им и подал пример: не робейте, ребята. Пусть другие смущаются. Мало ли, что штанишки короткие, – ангелы вон Божии вообще без трусов летают…
Ошарашил он меня.
– А почему вы думаете, что без трусов? – спросил я растерянно.
– А на кой ангелам трусы? Это же нелепость получится. Да и в книгах нигде не сказано об исподнем…
Да, озадачил меня Старик вольнодумием. Удивил. Но своего он добился. Молодежь приободрил. Вслед за ним на подиум выскочил Петруша. Этот уж оторвался вовсю, изображая младенца, который учится ходить. Зрители хохотали в восторге. Я негодовал. С трудом себя сдерживал. Ненавижу, когда актер бессмысленно кривляется. Артист должен хранить творческий огонь в себе и возжигать его только на сцене. В этом он подобен священнику, который не станет служить обедню в супермаркете или на автозаправке. Артистический жест должен быть наполнен высоким смыслом. А тут балаган. Цирк. Вот где сверчкам самое место – в цирке. Мой Миша никогда не унизился бы до фиглярства перед халдеями. Но что с этих-то взять?! Не артисты. Актеры! Сверчки.
Такие мысли посетили меня в тот миг. Злобные, недостойные. Я почти сразу опомнился, устыдился и мысленно оправдался перед собой: хулю сверчков лишь потому, что они не могут заменить мне Мишу.
К моему облегчению, никто из мужчин не стал фиглярствовать, подобно Петруше, – каждый ограничивался краткой шарадой, предлагая зрителям угадать, что изображается. Один только Ленский отказался лицедействовать. Угрюмый, насупленный, он вышел на площадку, глядя прямо перед собой, спустился по лестнице и застыл рядом со Стариком, как каменное изваяние дошкольника в пестреньких ситцевых трусиках.
А женщины – те вообще делали несколько танцевальных па и слетали вниз по лестнице как эльфы или крохотные феи. Матушка в неприлично короткой юбке спустилась с подобающей степенностью. Спорхнула вниз Ольга в синем сарафанчике в ромашках. Вслед за ней появилась Алия, стройная и гибкая, как язычок белого пламени, в белоснежной маечке с двумя вишенками, свисающими на черешках с веточки, оперенной зеленым листиком…
– Ух ты, какая вишенка сладкая!
Это Сом, протолкавшись средь зрителей, встал в переднем ряду.
– Съел бы я эту ягодку!
Карл, стоящий с ним рядом, злобно ощерился:
– Не дотянешься.
Сом усмехнулся:
– Это как посмотреть, – повернулся, растолкал окружающих. – Эй, Вишенка, пока! – И, поигрывая резиновой тонфой, зашагал к посту на воротах во всем своем агрессивном великолепии, с наручниками на поясе и рацией на плече. Приземистый Гулливер в черной униформе…
А на подиуме появилась меж тем злобная белокурая звезда, Лорелея, гвоздь программы. Я и сам ожидал ее появления не без любопытства – неужто и впрямь настолько волосата? Но она не спешила с выходом. Все наши дамы уже показали себя, так что коллектив знал, что ее черед, и с нетерпением ждал гормональной диковинки. Конечно, не бородатая женщина, но все же… Она, злыдня, выжидала, пока общество достаточно накалится. Зрители, разумеется, ни о чем не подозревали, но вторили сверчкам:
– Лора! Ло-ра! Ло-ра!
Явилась наконец.
– Ура-а-а-а-а!
Алые шортики, беленькая маечка, венок асфоделей на белокурых локонах. И абсолютно гладкие, как у целлулоидного пупсика, ноги. Если на них и росли какие-нибудь волоски, то отыскивать их пришлось бы с лупой.
– У-у-у-у-у, – завыла в разочаровании мужская половина труппы.
– Обманщица, – резюмировал Ленский. – Ты мечту мою разрушила. Я надеялся увидеть медведицу, а явилась всего лишь кривляка.
Лорелея мгновенно нашла, на кого перекинуть тему.
– А почему Кирилла Максимовича не переодевают?
– А его-то зачем? – спросил Петруша. – Он из этих… надсмотрщиков.
Это было что-то новое. Никто из сверчков ни разу мне не хамил. Актеры – люди самолюбивые, так что наверняка время от времени один из них чувствовал себя обойденным или обиженным, прохаживался в мой адрес, бурчал, но только тайком, со своими. Точно я этого, конечно, не знал, всего лишь предполагал – шпионов у меня в труппе не водилось. А открыто мне никогда не дерзили. Как бы то ни было, бунт следовало подавить в зародыше. Однако не успел я взяться за хлыст, как за меня вступился Старик:
– Глуп ты, Петруша. Кирилл Максимович нам отец.
Но и я промолчать не мог.
– А ведь ты прав, Петя, – сказал я. – Надсмотрщик, злодей. Устыдил ты меня, Петя. Совестно мне, Петя. Такого человека в неволе томлю. Стыдно мне. Отпускаю тебя, Петя, на волю. Больше моей власти над тобой нет. Лети куда хочешь. Все, свободен ты. А может, еще кто желает из-под моей тяжкой руки на свободу вырваться?
Народ безмолвствовал. Откликнулась Ольга:
– Кирилл Максимович, он не со зла ляпнул и не от дурости даже, а от страха…
Она не Петрушу оправдывала, а убеждала меня, что сверчки любят меня и полностью доверяют. Тогда и они опомнились:
– Кирилл Максимович, да мы…
– Вы Петьку, злодея, не слушайте…
Я прикрикнул на них:
– Хватит! Что это за представление на людях?!
Замолчали. Слава богу, подоспела Марта Рудольфовна:
– Идите за мной. Покажу, где вы будете ночевать.
Мужчинам отвели под ночлег тренажерный зал, где на полу разложили маты.
– Если каждому дать по матрасу, это сколько же полезной площади зря пропадет, – сказала Марта Рудольфовна. – Пусть валетиком спят.
Старик Калачев занял беговую дорожку. Ухватил один из матрасов за край и потащил его по полу, как муравей, волокущий огромную плоскую сине-белую полосатую личинку. Петруша бросился помогать:
– Василий Иванович, дай подсоблю. Куда нести?
Изгнанный на волю, он страшно суетился, чтобы вписаться назад.
– Тащи к беговой дорожке, – пропыхтел Старик. – На ней лягу.
– Разреши, я с тобой.
– Ночуй, – пропыхтел Старик.
Ему было все равно. Он не выделял никого из труппы.
Сеня по примеру Старика захотел лечь на возвышении и поволок матрас к гимнастической скамье. В театре ему был присвоен громкий титул «помощник режиссера», но его точнее было бы назвать «нянем» – он помогал сверчкам, когда те не могли самостоятельно дотянуться до выключателя, крана в душевой кабине и прочего в таком же роде. Принимать помощь от «больших» было бы для минималов унизительнее.
Я взял его в труппу за высокий рост – сто двадцать сантиметров. Подрасти Сеня всего лишь на пару сантиметров, он считался бы человеком нормального, хотя и очень малого роста. Сочинители норм сочли, что минималы – это люди ниже ста двадцати сантиметров. Таланта у Сени ни на грош, но и он выходит на сцену в качестве «кушать подано».