Эврипид

Мама положила на мой письменный стол конверт и спросила:

– От кого это, Константинушка?

Ненавижу это обращение, отражающее парадоксальное матушкино ко мне отношение: я вижусь ей взрослым и одновременно малым ребенком. Наверное, так всякая мать относится к своему дитяти, но у меня случай особый…

Я пожал плечами:

– Хоть убей, если знаю от кого…

Ясно, что не от Ирины. Последнее письмо от нее пришло пару дней назад. К тому же она вписывает адрес от руки, а конверты выбирает с каким-нибудь изысканным рисунком. Не знаю, где она такие находит. Мама покупает с цветочками, котиками или поздравлением с Восьмым марта. Ни от кого более бумажных писем я не получаю, если не считать официальных посланий от социальной службы и назойливых рекламок, которые мама, достав из почтового ящика, тут же выбрасывает в картонную коробку, поставленную в подъезде специально для этой цели. Издательства шлют мне отказы по оптоволокну. Кроме Ирины, друзей, скучающих по эпистолярной переписке в старинном духе, у меня нет. Все пишут в мессенджерах, где любую эпистолу можно уместить в пару фраз.

Вспыхнула надежда: журнал «Театр» избрал старомодный способ связи, чтобы придать торжественность известию о публикации моей драмы… Вспыхнула и угасла.

Не торопясь, я взял ножницы, разрезал конверт, извлек из него листок. Прочитал.

– Что пишут, Костенька? – спросила мама.

– Приглашают в театр.

– С чего вдруг такая честь? – удивилась мама. – Заманивают? Наверняка цены на билеты заоблачные…

Цены на билеты – наша больная проблема. Две пенсии – моя, прилично маленькая, а мамина неприлично – не позволяют смотреть все, что хотелось бы, не говоря уже о местах в партере или первых рядах на балконе. Приходится смотреть весь спектакль, стоя на ногах; сидя в кресле ничего не увидишь, кроме затылков сидящих впереди.

Я сказал:

– Приглашают не смотреть, а играть самому.

– А что, актеров-травести уже не осталось?

– На целую театральную труппу наверняка не хватит.

– Это шутка? – спросила мама. – Не смешно.

Я не стал мудрить и объяснил напрямую:

– Некто Юрганов создает театр, в котором будут играть лилипуты. Приглашает меня на просмотр.

Мамы нахмурилась:

– Во-первых, я просила тебя никогда не употреблять этого мерзкого слова. А во-вторых, ты уже не в том возрасте, чтобы учиться прыгать через обруч.

– Мама, это будет не цирк, а настоящий драматический театр…

– Очень глупая идея, – сказала мама. – Отрицательная дискриминация. Кроме того, где он разыщет хотя бы десяток маленьких людей с артистическим талантом? Их и среди больших-то единицы.

– Я поеду.

Мама скептически поджала губы.

– Ты, если не ошибаюсь, драматург. А между писателями и драматическими актерами дистанция огромного размера.

– Хочу посмотреть…

– Если ты надеешься пристроить в цирк свою драму только потому, что…

Мысль была оскорбительной.

– Мама!

Ну я тут же догадался, что она пытается уберечь меня от разочарования.

– Хочу посмотреть, что у него получится, даже если он замыслил цирк или неудачный театр.

Мама вздохнула.

– Жаль выбрасывать кучу денег на бессмысленную поездку.

– Сэкономлю. Поеду один.

– Ну уж нет! Даже не думай, – сказала матушка. – Хочешь ехать один? Сразу казни меня. Только, пожалуйста, как-нибудь безболезненно. Иначе я сама буду себя казнить такими казнями, какие тебе не придумать.

– Ма, ну подумай, что со мной случится? Я собираюсь путешествовать не в джунглях, не в пустыне. Кругом будут люди.

– И я о том же, – сказала матушка. – Как подумаю, сердце заходится. Ты ведь ночью выезжаешь?

– В десять тридцать, – уточнил я. – Это еще не совсем ночное время.

– Глупости, – сердито воскликнула матушка. – Темно, значит, ночь и хищники вышли на охоту.

– Хищники и призраки, – уточнил я иронически.

Матушка посмотрела на меня так, будто я ее ударил.

– Костя, ты иногда бываешь такой жестокий. Жестокий и глупый. Вообрази, что я буду чувствовать, зная, что ты в полночь сидишь на пересадке на вокзале в Серове и тебе предстоит ждать поезда еще пять с половиной часов. Думаешь, никто не обратит на тебя внимания? Непременно привяжутся, оскорбят, обидят. Это еще в лучшем случае. Лучше меня знаешь, с чем сталкиваются маленькие люди.

– Мама, по ночам не одни злодеи и психопаты лютуют. Иногда и добрые люди встречаются, вступятся, не позволят издеваться.

– А если тебе в туалет понадобится? А если несколько подойдут, столпятся, тебя от добрых людей прикроют?

– Какое у тебя, матушка, воображение богатое.

Она воскликнула:

– Вот именно – воображение! Ты меня моим воображением казнишь.

Против воображения у меня доводов не нашлось. Сам знаю, какая это коварная штука. И вот утро, купе поезда Самотлор – Саратов, матушка сидит напротив меня, а я, лежа на животе, потому что, сидя на лавке, до столика не достать, пишу письмо Ирине.

Я слегка опоздал родиться в империи, море далековато от места моего рождения – поселка городского типа Бурые Угли, расположенного у черта на куличках, да и с глухой провинцией мне не шибко повезло. После развала СССР вполне благополучный, хотя и небольшой наш городок захирел: шахта закрылась, народ разъехался и, что самое главное, после реформ здравоохранения в Бурых Углях не осталось врачей, которые могли бы определить и вылечить мою болезнь. Конечно, родителям надо было уехать, как это сделало большинство буроугольцев (название-то какое!), но незадолго до того, как шахта закрылась, отец попал в аварию, потерял руку, а вместе с ней шанс найти работу в более пригодном для жизни месте. Наша семья застряла в Бурых Углях, где жизнь постепенно угасала.

Повезло мне лишь в одном: сохранилась поселковая библиотека, в которой остался единственный библиотекарь, Ирина Викторовна. Молодой девушкой она, энтузиастка и идеалистка, после окончания библиотечного факультета попала к нам (правда, меня тогда еще не было на свете) по распределению и, на мое счастье, пустила здесь корни. Не представляю, кем бы я стал, если бы не она…

Наконец-то появился шанс приступить к работе над замыслом, который возник у меня несколько лет назад, но о котором я не писал тебе, потому что не имел возможности к нему даже подступиться. Я мечтал написать книгу о маленьких людях не потому, что сам отношусь к их числу.

Быть маленьким человеком – уникальный опыт, который пройдет втуне и пропадет, если кто-то его не зафиксирует. Нас становится все меньше и вскоре, вероятно, не останется вовсе. Не подумай, пожалуйста, что я о том печалюсь. Напротив, я рад. Человечество справилось еще с одной болезнью, и теперь ее жертвами становятся только по недоразумению, беспечности или трагическому стечению обстоятельств. Во всяком случае, так обстоит дело в так называемых развитых странах, к которым с оговорками относится и наша страна.

Ты, конечно, удивляешься моему прыгающему почерку. Он скачет не от волнения. Поезд немилосердно трясет, буквы шатаются как пьяные, а я еду в Саратов, где режиссер по фамилии Юрганов (ты, конечно, читала о криминальной истории, в которую он угодил) задумал создать театр, в котором будут играть исключительно маленькие люди. Такая вот отрицательная дискриминация. Или наоборот – положительная? Я еще не решил окончательно, как отношусь к идее такого театра. Ты знаешь, я против того, чтобы к маленьким людям относились по-особому и ставили их в исключительное положение (ха-ха-ха! И это пишет человек, который пользуется особой помощью государства из-за перенесенной в детстве болезни). От всего прочего населения земного шара нас отделяет только малый размер. Во всем остальном мы самые обычные люди со всеми человеческими достоинствами и пороками. Наша уникальность зависит не от нас, а от больших – людей высокого роста. Именно ограниченность их взглядов делает нас необычными…

Я понимаю, что мои рассуждения продиктованы беспечностью, которую можно позволить себе в наше относительно безопасное время. В старые времена в любом искажении внешнего вида живого существа, а прежде всего человека, видели проникновение в мир порчи, которая, если сразу ее не уничтожить или не изолировать, будет распространяться, как плесень или ржа…

Не знаю, с чего вдруг расфилософствовался. Наверное, меня тревожит предстоящий просмотр… Да, я, оказывается, еще не сообщил, что еду затем, чтобы попасть в театр… представь, не драматургом, а актером! С чего такая блажь? Никогда не чувствовал в себе тягу к лицедейству. Смалу сочинял и даже стишки писал, но в школьных постановках никогда не участвовал, да меня и не звали. Не место маленькому на сцене рядом с большими. А получил письмо от Юрганова с приглашением, и что-то в душе дрогнуло. Сам не ожидал. Конечно, если не подойду, трагедией не станет. Но не хотелось бы узнать, что есть еще одна область, для меня недоступная, и что важно – не в мире больших, куда не пускают грубые материальные причины, а мои собственные несовершенства, коих у меня и так предостаточно…

Не буду гадать. В любом случае напишу тебе, прошел ли испытание.

Дописав письмо, я эгоистически порадовался, что еду вместе с матушкой. Без нее я не смог бы отправить письмо. Почтовые ящики помещаются слишком высоко. Это несправедливо. На вокзале служебные надписи на кириллице дублируются табличками со шрифтом Брайля, который может прочитать любой слепой. Правда, хоть убей не пойму, каким образом он сумеет найти табличку с надписью. Думаю, эти таблички предназначены для зрячих, чтобы показать, что общество заботится о слепых, но никто не позаботился о почтовых ящиках, до которых смогли бы дотянуться малые люди. Это несправедливо.

Выйдя в Саратове из вагона, я порадовался, что мама не отпустила меня одного. Очутившись здесь в одиночестве, я бы потонул, захлебнулся, был раздавлен людскими потоками такой мощности, какой никогда себе не представлял. Так что первые часы и дни в столице прошли как бы в полусне, и очнулся я, только когда мама подвела меня к зданию, где проходил просмотр, и осталась на улице, сказав:

– Дальше сам.

Я на миг почувствовал себя первоклассником, однако встряхнулся, вернувшись в настоящее время.

В дверях столкнулся с рыжеволосой дамой, высокой, чтобы не сказать высоченной, по нашим меркам – никак не менее метра десяти. В больших очках, с волосами, стриженными под каре. Мне не приходилось видеть рыжих в нашем племени, но эта особа была эталонного цвета яркой ржавчины. Похоже, не крашеная. Мы одновременно подошли ко входу. Я отступил в сторону:

– Дамы первые.

Она лишь фыркнула:

– В цивилизованных странах за такие слова мужчин кастрируют.

Однако прошла в дверь мимо меня, как атомный ледокол мимо тюленя на льдине. Я ошеломленно глядел, как кильватер за ней мгновенно зарастает льдом. Затем по тонкому ледку вошел в вестибюль как раз вовремя, чтобы услышать, как рыжая феминистка, задрав голову, требовательно вопрошает охранника в черной униформе при входе:

– Где здесь просмотр?

Охранник, глядя на нее сверху вниз, ответил чрезвычайно почтительно:

– Вам туда, направо, вверх по лестнице на второй этаж, а там… Да вы сами увидите.

Он был прав. Левая половина большого холла на втором этаже была заполнена народом. Если смотреть на толпу моими глазами, в ней не было бы ничего необычного, кабы не пяток больших людей, которые возвышались над нашими головами, как движущиеся гиганты острова Пасхи (менее драматический, но более обидный образ – как воспитатели над малышней в детском саду).

Наверное, то же чувство испытывает еврей, впервые оказавшийся в Израиле, – кругом одни евреи и никого, кроме евреев. И что? Да ничего. Просто немного непривычно. Это был целый заповедник будущих героев моей будущей книги, но я слегка растерялся от обилия добычи, а потому не мог решить, с кого начать, с кем завязать беседу. Большинство женщины. Меня это не удивило. Театральные премьеры, художественные выставки, библиотеки, популярные лекции на популярные темы посещают в основном женщины. Мужчины в таких местах, как правило, не водятся. Правда, здесь их было достаточно. Странная фраза, не правда ли? Для чего достаточно? Для охоты, разумеется.

Меня начали выслеживать сразу же. Миловидная девушка средних лет и среднего (думаю, сантиметров девяносто пять) роста обратилась ко мне без предисловий.

– Вы ведь не артист?

– Почему вы так решили? – удивился я.

– Я сразу поняла, что актерская карьера не для вас…

Что бы вы ответили на моем месте? Вот то-то.

– У вас умные глаза, – продолжала охотница, – а актеры… они… как бы это сказать… – она замялась, почувствовала, что хватила лишку, и закончила неожиданно: – Кстати, меня зовут Клара.

– Очень приятно.

А как еще было отвечать?

– Притом актер ведет такую ненормальную жизнь, – продолжала охотница. – Работа вынуждает. Вечером спектакль, домой попадает поздно ночью, утром едва отоспится – репетиция. Никакой жизни. Не только семейной, вообще никакой.

Понятно было, куда она клонит. Не охотница, а скорее рыбачка. Закинула удочку посмотреть: клюнет? не клюнет? Я перевел разговор в философский регистр.

– Вы правы, – сказал я (она удовлетворенно улыбнулась: клюнуло). – У артистов почти нет возможности жить настоящей жизнью. Зато они проживают множество ярких жизней на сцене.

Сентенция, прямо скажем, банальная. Однако именно такая и требовалась, чтобы сорваться с крючка. Рыбачка смотала леску, сунула блесну в карман и отошла искать того, кто клюнет.

Открылась дверь комнаты, где, очевидно, заседала приемная комиссия, вышел высокий парень из наших, но с глуповатым лицом деревенского дурачка (ему рыбачка не сказала бы, что у него умные глаза, хотя кто знает, кто знает). Это был не то герольд, не то камердинер. Он провозгласил:

– Лариса Верхоланцева!

И тут же из толпы выпорхнула девушка ослепительной красоты со снежно-белыми длинными волосами, отброшенными на спину. Я не особенный любитель культивированной флоры и не считаю, что делаю женщине комплимент, сравнивая ее с каким-нибудь цветком, но эта красавица действительно походила на гладиолус или орхидею. Могу представить, сколько усилий и ухищрений, включая температурный режим, особую почву, регулярный полив, фитосвет определенной волны, сколько минеральных прикормок, мазей и кремов, спа-процедур необходимо, чтобы вырастить подобную красоту.

Парень, стоявший рядом со мной, печально вздохнул. Я понимал его и мысленно вздохнул вместе с ним. Красота спасает мир, но в руки простым парням вроде нас не дается. Про себя молчу, но и у поклонника Ларисы Верхоланцевой внешность была не ах. Кроме малого роста – несоразмерно длинные руки, укороченные ноги и небольшой горб на спине. Да и личико как у питекантропа. Узкий лоб, тяжелая нижняя челюсть и все прочее под стать.

– Да-а-а-а, – протянул питекантроп. – Это вам не тапочки шить.

Он таким образом выражал восхищение красавицей, но я тогда не знал, что в это присловье он, будучи в разном настроении, вкладывает разный смысл, и понял его буквально. Решил, что высказывание – лучший повод начать разговор, и спросил:

– Приходилось?

И, представьте, угадал.

– Тапочки шить? Случалось, – ответил питекантроп.

Хочешь разговорить человека, расскажи что-нибудь про себя. Это входной билет в доверительный разговор. И я его предъявил:

– Что до меня, то, признаюсь, к ручному труду я мало приспособлен.

– Сядешь в тюрьму, приспособишься.

– Да я-то, вообще, не рассчитываю.

– Я тоже не мечтал. Случай привел, усадил на нары.

– Хотите сказать – судьба? – спросил я.

Он поправил:

– Случай.

– Это одно и то же. Случай – просто одно из проявлений судьбы.

Питекантроп упрямо мотнул головой:

– Глупости. Ты не понимаешь: судьба определена заранее, она уже как бы существует…

– Ясно. Божий промысел.

– Ничего тебе не ясно! – рассердился мой собеседник. – Не может быть никакого Промысла, потому что нет никого, кто промышляет. Там, наверху, – пусто. Судьба – ну, это типа… – Он задумался, подыскивая слово.

«Забавно, – подумал я. – Питекантроп-философ. Надо быть с ним осторожнее, этот в пылу спора и дубиной огреет». Вслух сказал:

– Ага, типа кармы, закона воздаяния.

По его лицу понял, что опять не угадал. Однако за дубину он не схватился, а, напротив, торжествующе улыбнулся:

– Опять мимо. Карму можно угадать и преодолеть. Случай налетает внезапно, его никто не ожидает, с ним никто не справится.

– Ясно, – сказал я. – Отрицание свободы воли. Извращенный вариант фатализма.

В это время дверь приемной отворилась, выпорхнула фея с белыми волосами, вслед за ней вышел герольд-деревенщина и провозгласил:

– Карл Штайнер!

– Это меня, – сказал питекантроп и заковылял навстречу случаю.

С Карлом Штайнером мы разговорились случайно, что, кстати, соответствовало его сомнительной теории. Да и сомнительно было, что примут его в актеры – с его-то внешностью. Не хочу быть грубым, но со свиным рылом нечего соваться в калашный ряд.

Дверь в очередной раз открылась, явив миру моего нового знакомца Карла, а вслед за ним герольда, объявившего:

– Константин Каледин!

Не ожидал, что меня вызовут так скоро, и не успел собраться. Я и не стал сосредотачиваться. И пошел, как был, в довольно рассеянном состоянии. Навстречу мне шел Карл, и у меня против воли вырвался традиционный вопрос:

– Приняли?

Карл подмигнул мне. Понимай как хочешь.

Я вошел в приемную. Герольд вошел следом за мной, закрыл дверь и сел на стульчик, стоящий рядом со входом.

Под приемную, по-видимому, приспособили кабинет кружка рисования. Мольберты были составлены в одну половину комнаты, а в центре стоял большой стол, в центре которого восседал человек, в котором невозможно было не угадать Юрганова.

Выглядел он как эталонный режиссер глубокой древности – середины двадцатого века. Сейчас таких экземпляров осталось очень мало (если вообще хоть кто-нибудь сохранился), и в наши дни режиссер похож на кого угодно – сантехника, бухгалтера, гопника, пчеловода, чиновника, байкера, но только не на Мастера. Юрганов, может быть, последний из гильдии, кто соответствует канону прежних лет: вдохновенно откинутая назад грива смоляных волос, крупное лицо, крупный нос, крупные губы, горделивая осанка, вельветовые брюки, твидовый пиджак и длинный красный шарф, свободно брошенный вокруг шеи.

Справа от него восседал (именно восседал, по всей вероятности, на какой-то подставке, ибо возвышался над поверхностью стола почти наравне с режиссером) невзрачный молодой человек с незапоминающейся внешностью, который едва взглянул на меня и тут же отвернулся. Слева сидел маленький джентльмен средних лет, чрезвычайно приветливый на вид.

– Нуте-с, что вы нам покажете? – спросил Юрганов.

Я встал в позу и объявил:

– Монолог Дмитрия Шемяки из трагедии «Василий Темный».

Маленький джентльмен одобрительно и ободряюще кивнул. Получив нежданную поддержку, я начал декламацию:

Читал отвратительно. Сухо, невыразительно, что больше походило на диктовку, чем на декламацию. Будь я на их месте, я бы мне отказал.

– Достаточно, – оборвал меня Юрганов.

– Позвольте, я закончу, – запротестовал я. – Там дальше интереснее. Шемяка, князь Углицкий и Галицкий, объясняет, почему он приказал выколоть глаза Василию, московскому князю, своему двоюродному брату…

Джентльмен, доброжелательно улыбаясь, пожал плечами. Юрганов повернулся к молодому человеку, но тот зевнул, взял со стола телефон и углубился в него. Юрганов пробормотал:

– Пожалуй, не стоит продолжать, все понятно. Текст неплохой, но чтение… Кстати, что это за трагедия, из которой вы читали? Никогда о такой не слышал. Кто автор?

Я не стал скромничать.

– Автор перед вами.

Джентльмен с доброжелательным взглядом одобрительно кивнул, но промолчал. Юноша с невыразительным лицом встрепенулся и впервые за это время посмотрел на меня. И надо сказать, весьма внимательно. Оказалось, лицо у него очень выразительное и, более того, красивое. Так мог бы выглядеть какой-нибудь Ганимед с картины художника Возрождения.

– Ну не знаю, – сказал Юрганов. – Трудно судить о трагедии по одному монологу…

– Отрывку из монолога, – поправил я.

– Тем более… – сказал Юрганов. – А что касается исполнения, то вы меня не впечатлили. Не полностью бездарны, но…

– Берем, – перебил его Ганимед.

– Михаил, вы уверены? – спросил Юрганов.

Михаил, не соизволив ответить, обратился ко мне:

– Приходи завтра с утра.

Я покосился на Юрганова, постаравшись сделать это незаметно, чтобы не оскорбить его своим любопытством. Выходило, не режиссер здесь главный, а этот загадочный самоуверенный лилипут. Меня настолько поразила эта коллизия, что я не нашел ничего лучшего, как спросить:

– Куда приходить?

– Сюда. А сейчас свободен. Скажи, чтоб заходил следующий.

Кто он такой? Богач, спонсирующий театр? Большой начальник? Правда, мне не доводилось слышать или читать ни одного упоминания о маленьких людях в высших эшелонах власти. Может, это криминальный авторитет, который с какими-то тайными интересами влез в театральные дела?

Кем бы он ни был, я неожиданно для себя стал актером.

Черт возьми, почему бы нет? Известен по крайней мере один великий драматург, который был актером. Говорят, конечно, что писал не он, а целая кучка людей поумнее и пообразованнее, которые использовали его имя, чтобы по какой-то непонятной сейчас причине скрыть свое авторство. Если это правда – в чем я не уверен, – у меня есть шанс стать первым актером, пишущим драмы и трагедии.

Не знал еще, что записан придворным драматургом.