Заседание Большого фашистского совета закончилось в ночь на воскресенье. В воскресенье в доме Чиано было тревожно. После полудня стало известно о восхождении Бадольо и об аресте Муссолини. Галеаццо впервые почувствовал страх. Он знал, что Пьетро Бадольо – его враг. В любой момент в дверь могли постучать полицейские и перерыть дом в поисках документов, компрометирующих нового премьер-министра. Галеаццо сомневался, что переживет этот визит.
Он впервые всерьез обеспокоился судьбой своих дневников. В его блокнотах встречались легкомысленные и – учитывая новую благосклонность короля к Бадольо – смертельно опасные намеки на «педерастию кронпринца». Много лет ходили слухи, что принц Умберто предпочитал общество молодых военных обществу жены, принцессы Марии Жозе Бельгийской, убежденной антифашистки. Поговаривали, что он испытывал столь сильное нерасположение к объятиям супруги и, возможно, к ее политическим взглядам, что их четверо детей были зачаты с помощью искусственного оплодотворения.
Галеаццо спешно собрал свои блокноты. Здесь были и дневники, которые он вел, когда был министром иностранных дел, и отдельные меморандумы с изложением его бесед с функционерами НСДАП, и личные записи, включая те, где упоминались склонности принца Умберто. Бог знает, скольких влиятельных людей могли скомпрометировать эти документы. Галеаццо сжег почти четверть своих бумаг и впервые серьезно задумался о том, что́ теперь делать с оставшимися. Он очень не хотел их уничтожать. Да, они были опасны. Но, с другой стороны, они могли бы стать мощным козырем, имея который на руках можно торговаться.
В воскресенье Эдда с детьми все еще находились на вилле, и беспокойство Галеаццо за свою семью продолжало расти. Новости о перевороте еще не были обнародованы, но скоро это должно было случиться. Чиано не был уверен, что семья Муссолини будет в безопасности, хоть и предполагал, что основная волна народного гнева будет направлена на его тестя. Вечером он позвонил Эдде. Звонок застал ее в разгар званого ужина на вилле, беззаботную и ни о чем не подозревающую. «Разговор был очень коротким», – вспоминала Эдда.
Чиано предупредил ее: «Здесь дует трамонтана, но нас это особо не касается. Завтра утром я пришлю за вами машину. Позвони моей матери и заставь ее уехать с вами». Трамонтана – так в Италии называют обжигающе холодный ветер с севера – было их кодовое слово, означавшее плохие новости. Как позднее поняла Эдда, «он уже наверняка знал, что король отстранил моего отца от власти», но не мог сказать об этом прямо, ибо имел все основания полагать, что его телефонные разговоры прослушиваются. Но Эдда знала своего мужа – и знала Пьетро Бадольо. Звонка было достаточно, чтобы ее насторожить.
Когда ужин закончился, Эдда, встревоженная зашифрованным посланием Галеаццо, поспешила выпроводить засидевшуюся подругу и поздно вечером позвонила его матери, Каролине Пини-Чиано. Эдда недолюбливала свекровь. Глубоко религиозная Каролина в свою очередь свысока смотрела на непутевую невестку.
Романо, младший брат Эдды, описывал ее так: «Эдда была необыкновенной женщиной. Из всех детей [Муссолини] она больше всего походила на отца. Ей достались отцовский темперамент (энергичный на грани суетливости), его аналитические способности и его бешеная эмоциональность. Напоминала она отца и внешне, унаследовав его пронзительный взгляд». Таким взглядом она часто удостаивала свекровь. «Прекрати смотреть на меня этими муссолинистыми глазами!» – в раздражении восклицала Каролина Чиано. Однако даже Каролина не могла отказать Эдде в смелости. Эдда не играла никакой официальной роли в правительстве своего отца и не принимала политических решений. Заставить ее что-то делать против ее воли было невозможно – не тот у нее был характер и не то положение. И все же, несмотря на наличие трех маленьких детей, она в 1941 г. добровольно вступила в ряды итальянского Красного Креста и несла службу в районе боевых действий у берегов Греции, а затем на Восточном фронте. Госпитальный корабль, на котором она была медсестрой, торпедировали британцы, но Эдда спаслась – она провела пять часов в ледяной воде, держась за спасательный круг. Газеты взахлеб писали об этом эпизоде. Кстати, не только Галеаццо вел дневник: Эдда вела записи о своих военных приключениях, возможно, надеясь их когда-нибудь опубликовать.
Фактически Эдда только в 1943 г. закончила службу в Красном Кресте и смогла позволить себе провести лето с детьми на море. Мысль о том, что ей придется позаботиться о свекрови, не радовала, но Эдда послушно позвонила Каролине и сообщила, что нужно быть готовой к отъезду. Как обычно, Каролина Чиано упрямилась и устроила сцену. «Стоило некоторого труда донести до нее, что предстоящая поездка носит не вполне увеселительный характер и ей лучше не ставить себя и других в неудобное положение огромными чемоданами, личными горничными и прочими предметами роскоши, необходимыми в обычное время», – иронично заметила Эдда. Затем она решила, что лучше, не откладывая, рассказать детям о том, что их дедушка лишился власти и что́ это значит для их семьи. Читая воспоминания Эдды об этом разговоре, невозможно не пожалеть детей Чиано.
«Что теперь с нами будет? Нас всех убьют?» – спросили дети, когда поняли, что дедушка больше не премьер-министр. Эдда не стала подбирать слова. «По крайней мере пока – нет, – хладнокровно ответила она, – но мы должны быть ко всему готовы. В лучшем случае ваш отец потеряет работу, его состояние отберут и мы станем простыми гражданами. Но гораздо вероятнее, что все пройдет по обычному сценарию: тюрьма, смерть или, если повезет, изгнание». Эдда убеждала себя: «Дети все поняли. Они умные… Надежду очень трудно убить. Но у меня не было иллюзий. В мой дом пришла беда… Мы были обречены». «Я легла спать, – вспоминала она позже, – и еще одну ночь, в блаженном неведении, оставалась дочерью диктатора».
До уединенной приморской виллы Чиано не доносился шум, который в тот вечер стоял по всей Италии. В противном случае Эдда вообще не смогла бы заснуть. В 21:45 по национальному радио передали обращение короля, сообщившего итальянцам, что Бенито Муссолини низложен и арестован. 20 лет диктатуры закончились, Италия ликовала. Из каждого открытого окна доносились звуки радио, создавая изумительный стереоэффект. Люди вышли на улицы, целовались, пели, танцевали. Отовсюду слышался смех. Для итальянцев это был день освобождения. Через год, когда союзники освободят Париж, так же будут ликовать французы.
Рано утром Эдду разбудил телефонный звонок. Звонила одна из сестер Каролины Чиано. Она была в панике и надеялась, что ее тоже заберет машина, которая придет за Эддой и детьми. «Мне страшно, – сказала она Эдде, – какие-то люди на улице кричат, что все разгромят». Галеаццо, наблюдая бурное веселье на улицах Рима и слыша, как яростно итальянцы ругают режим, впервые подумал, что трамонтана, похоже, дует прямо в лицо.
Последовавший период с 25 июля 1943 г., когда Муссолини был свергнут, до 8 сентября 1943 г., когда он вернулся к власти в качестве марионеточного диктатора, получил у историков простое название «45 дней». По иронии судьбы последнее политическое желание Муссолини исполнилось: теперь Германии пришлось направить ресурсы на средиземноморский театр военных действий, хотя это был не тот результат, которого он ожидал.
Одну славную ночь и утро следующего дня итальянцы праздновали избавление от Муссолини и, как все говорили, окончание войны. Впрочем, не только итальянцы отмечали надежду на близкий мир. По другую сторону Атлантики номер The New York Times вышел с сенсационным заголовком: «Муссолини отправлен в отставку. Его враг Бадольо назначен королем на пост премьера. Полагают, что перестановка в верхах – первый шаг к миру». На бейсбольных стадионах по всей Америке зрители, услышав новость о том, что Муссолини «выбит в аут», аплодировали и кричали: «Ура!», а игроки, остановив игру, обнимались.
Машина, которую Галеаццо послал за Эддой, матерью и детьми, так и не приехала. Больше за дочерью Муссолини не приедет ни один автомобиль. Вместо этого в понедельник утром в двери виллы постучали полицейские с приказом: семья должна вернуться в Рим на поезде, как обычная итальянская семья. Было почти два часа дня, когда они добрались до вокзала, и там, проходя мимо стенда с газетами, Эдда увидела заголовки, объявлявшие о падении режима ее отца. С большим трудом ей удалось успокоить детей, заметивших стоявшие на путях товарные вагоны со свежими надписями: «Долой Муссолини!».
Эдда, ее свекровь и дети прибыли в столицу около полуночи, с четырехчасовым опозданием, и к тому времени настроение у людей начало меняться. До итальянцев стало доходить, что ничего, собственно, не произошло. Лидер был новый, но режим остался старый. Пьетро Бадольо, столь же непоколебимо преданный фашизму, как и король, в своем первом выступлении на радио в качестве премьер-министра обратился к нации со словами, которые оглушили всех: «La Guerra continua» – «Война продолжается». Сузанна Аньелли, приятельница Галеаццо и Эдды, в тот день находилась в Риме и язвительно заметила: «Эти люди думали, что, если избавиться от фашистов, война закончится. Но, похоже, они забыли про две вещи: что именно фашисты проголосовали против Муссолини и что немцы, наши союзники, могут за несколько дней занять всю Италию».
Люди знали, кого винить в этом бардаке: Муссолини и его семейство. Эдда была потрясена, увидев, как толпы римлян празднуют арест ее отца. Трое вооруженных полицейских сопровождали их от вокзала до дома – необходимая мера безопасности, – но делали это без уважения и всю дорогу ругали Эдду за то, что она не говорила отцу, что итальянцы не хотели воевать.
«У нас ни одного шанса выжить, если мы останемся в Италии», – сказал ей при встрече Галеаццо. Эдда знала, что он прав. Им нельзя оставаться в Италии, когда Бадольо у власти, а народный гнев направлен на семейство Муссолини. Ее отец в тюрьме, в неизвестном месте, и никто из членов фашистской партии не готов и пальцем пошевелить, чтобы освободить его. Ее старший брат Витторио Муссолини лихорадочно строил планы побега в Германию. На следующий день, 27 июля, семья Чиано обратилась к другу в посольстве Испании за визами и запросила паспорта для выезда из Италии. Галеаццо уже отдал своим банкирам распоряжение о выводе его средств из страны. Семья планировала, не задерживаясь в Испании, ехать в Южную Америку.
Эдда и Галеаццо рассчитывали, что получение паспортов займет несколько дней, самое большее – неделю. Но время шло, а ситуация в Риме ухудшалась быстрее, чем они могли представить, и это добавляло напряжения в их и без того непростые отношения. Праздничное настроение собравшихся на улицах итальянцев сменилось отчаянием, а затем яростью. По приказу нового правительства армия открыла огонь по протестующим. За несколько дней по всей Италии было убито почти 100 человек и более 1600 – арестовано. Противники фашизма и его сторонники, считавшие предательством устранение Муссолини, сходились в одном – в ненависти к Галеаццо. Каждый итальянец ненавидел Чиано – он одновременно олицетворял и диктатуру, и предательство.
Начался август. Обещанных паспортов так и не было. Без них нельзя было на законных основаниях выехать из Италии. У страхов Эдды появились основания. Друзья семьи, испытывавшие те же опасения, настаивали на том, чтобы Галеаццо любым способом покинул страну. Реальная опасность грозила ему, а не Эдде или детям. По крайней мере пока. Пьетро Бадольо запустил в прессе кампанию по очернению Галеаццо, обвинив его в коррупции и незаконном обогащении. Началось расследование. Арест и суд были неизбежны, и, даже если суд был бы справедливым – что вряд ли, – Галеаццо, по правде говоря, почти наверняка был виновен. Супруги фактически оказались под домашним арестом в своих апартаментах в доме 9 на Виа Анджело Секки и яростно ссорились.
В числе прочего разногласия возникали из-за разной оценки угрозы. Эдда ясно понимала, чем они рискуют, оставаясь дома: «Единственный способ избежать ареста или даже физического уничтожения – найти убежище за границей или на территории Ватикана», – убеждала она Галеаццо. Они попытались получить статус беженцев в Ватикане. Святой престол, не желая портить отношения с новым лидером фашистов, отказался их принять. Эдда хотела немедленно покинуть Италию, даже если это значило ехать без паспортов. Галеаццо, уверенный, что непосредственной угрозы нет и документы на подходе, хотел еще немного подождать.
Летом 1943 г. Сузанна Аньелли обручилась с сицилийским аристократом и плейбоем Раймондо Ланца – общим другом ее и Чиано, и в начале августа они отправились навестить Галеаццо. К тому моменту Эдда и Галеаццо уже вторую неделю ждали паспортов. Их семейная жизнь и без того никогда не была безоблачной, и напряжение, вызванное задержкой с документами, давало о себе знать. Запертые в доме под надзором полиции, они упорно избегали друг друга, принимая и друзей, и любовников в разных комнатах. Галеаццо утверждал, что сейчас они с Эддой близки как никогда. Но Сузанна, которая была в дружеских отношениях с любовником Эдды Эмилио Пуччи, могла, по крайней мере, догадываться о драме, разворачивавшейся за закрытыми дверями. Гостям, по словам Сузанны, в квартире Чиано «было неловко и неудобно».
Сузанна и Раймондо переживали за Галеаццо, и Сузанна надеялась, что он найдет способ убраться из страны. Предвидевший неизбежное Дино Гранди уже ускользнул из Италии. Раймондо и сам находился в шатком положении, «по уши впутавшись в переговоры с союзниками, попытки заключить перемирие, скинув фашистов, и выступить против немцев», как без обиняков выразилась Сузанна. Они обсуждали, не нужен ли паспорт самому Раймондо. Когда они пришли к Чиано, Галеаццо был напряжен и нервничал, но обрадовался друзьям. Мало кто из старых приятелей приходит его сейчас навестить, признался он Сузанне.
Сузанна, умная и начитанная девушка, хотела стать врачом и в высшем обществе славилась безжалостной честностью – это было необычно для богатой наследницы и героини светской хроники. Друзья звали ее «Суни», и Галеаццо решил спровоцировать ее, как бы в шутку спросив: «Послушаем, что скажет наша честная Суни. Как думаешь, они собираются меня убить?»
Сузанна помедлила с ответом. Галеаццо не слишком хорошо разбирался в людях – он окружил себя льстецами, и все они говорили то, что он хотел услышать: что его жизни ничего не угрожает, что его деньги можно спасти, что выход есть… Что ему следует дождаться паспорта.
«Я улыбнулась, чтобы то, что я скажу, прозвучало не так ужасно, – вспоминала Сузанна. – Да, Галеаццо, думаю, да».
«И кто, думаешь, меня прикончит, немцы или союзники?» – он по-прежнему шутил.
«Боюсь, что не те, так другие», – медленно ответила она и тут же пожалела о своих словах, увидев, что лицо Галеаццо стало пепельно-бледным. Чиано отвернулся. Было видно, что слова Сузанны его задели и он злится. «Запомни одну вещь, Суни, – сказал он с горечью, – если они убьют меня, они и тебя убьют». «Возможно», – спокойно согласилась Сузанна. Ее семья уже втайне планировала бежать в Швейцарию.
Сузанна крепко сжала руку своего друга. Отправляйся в Испанию, умоляла она. Сегодня. Галеаццо в свое время служил в итальянских ВВС. У него остались друзья-пилоты, готовые доставить его в безопасное место, с паспортом или без. Испанский посол в Риме обещал помочь.
Когда они остались наедине, Галеаццо признался, что не хочет лететь без Эдды и детей. Что, если он уедет и больше никогда их не увидит? Что, если они не смогут выбраться из Италии? Они с Эддой часто яростно ссорились, ругались до хрипа, доводили друг друга до бешенства, но Галеаццо любил жену и детей. Взаимные измены могли вызывать бури и ревность, но в этом отношении их брак ничем не отличался от браков подавляющего большинства их друзей-аристократов. Галеаццо был очень заботливым отцом. Как человек чести, он не мог бросить свою семью. «Все будет хорошо, вот увидишь», – сказал он Сузанне на прощание. Она грустно улыбнулась.
Выйдя на улицу, Сузанна взорвалась: «Какого черта он не уедет, пока еще может?» Раймондо только беспомощно пожал плечами. «Я так хотела помочь ему, – позднее вспоминала Сузанна. – Он столько раз помогал людям, за которых я просила его заступиться, когда одно его слово могло их спасти. А сейчас его окружали люди, которые <…> уверяли, что все его любят и что, конечно же, его жизни ничего не угрожает». Умница Сузанна все понимала. Беда нависла над всеми.
Прошла еще неделя. Наступила середина августа. Газеты все громче требовали расследовать финансовую коррупцию Галеаццо – и арестовать его. Сейчас, когда Муссолини ушел на второй план и никто не знал, где его держат, гнев со всех сторон политического спектра был направлен на Галеаццо. Паспорта до сих пор не пришли. Вывод напрашивался только один: правительство Бадольо тянет время. У Пьетро Бадольо были свои счеты с Чиано. Он долго ждал подходящей возможности. Никаких паспортов не будет. Условия, в которых семья Чиано содержалась под домашним арестом, стали более суровыми, и Бадольо подумывал перевести ее в более изолированное место, на какой-нибудь остров в Средиземном море, пока будут обсуждаться политические детали будущего показательного процесса.
Сам Галеаццо мог бы тайно покинуть Италию, с помощью друзей в ВВС или сочувствующего коллеги в иностранном посольстве. Но чтобы уехать всей семьей, понадобилась бы помощь немцев. Только организованная немцами секретная операция могла спасти Эдду и Галеаццо от мести Пьетро Бадольо. Эдда надеялась на свои личные отношения с Гитлером, которого считала старым другом семьи, и осторожно навела справки. Когда приятель в рейхе узнал о плане Эдды, он попытался ее отговорить. Галеаццо, к немалому раздражению Гитлера, с 1939 г. препятствовал военным планам Германии, так что у нацистов были с ним свои счеты. «Предупреди Галеаццо, что ему нельзя попадать немцам в руки, – убеждал Эдду ее приятель, – если они его поймают, то убьют».
Но было уже поздно. Друг Галеаццо, летчик, который предложил переправить его в Испанию, был убит по приказу правительства. Сомнений не было: у Бадольо был черный список, и там наверняка значилось имя Галеаццо. Загнанные в угол, Чиано отбросили осторожность. Эдда попросила немцев помочь им бежать из Италии.