Когда Галеаццо Чиано отстранили от должности, он перестал делать записи в дневнике.
Чиано вел дневник с 1937, а возможно, и с 1936 г., когда его назначили министром иностранных дел. В дешевых, хлипких блокнотах, украшенных эмблемой Красного Креста, он каждый день записывал свои наблюдения и мысли о заседаниях правительства и о других дипломатах и каждый вечер запирал блокноты в маленьком сейфе у себя в кабинете.
Последнюю запись Галеаццо сделал в понедельник 8 февраля 1943 г., через три дня после того, как Муссолини его уволил. Спустя 10 месяцев, за два дня до Рождества, в дневнике появится еще одна запись, своего рода эпилог, написанный для нас, его будущих читателей. К этому моменту у Галеаццо Чиано уже не осталось никаких иллюзий.
К лету 1943 г. стало ясно, что Галеаццо был прав в своих оценках войны: оптимистические новогодние обещания Гитлера не выдерживали проверки реальностью. Германия была занята войной на Восточном фронте; Муссолини в одиночку пытался контролировать Средиземноморье, но Италия не могла победить на этом театре военных действий – ни по ресурсам, ни тактически. Муссолини, столкнувшись с неизбежным, нуждался в подкреплениях, но не мог убедить Гитлера, который с маниакальной одержимостью сосредоточился на Восточном фронте, обратить внимание на то, что война стоит у дверей Италии.
10 июля 1943 г. по Риму поползли слухи, что союзники высадились на Сицилии, – оттуда они начнут медленно и упорно продвигаться на север, вверх по итальянскому «сапогу». 16 июля итальянские послы, надеясь на какую-нибудь реакцию, передали японцам секретное послание от Муссолини: «Италия находится на грани катастрофы». Муссолини отчаянно требовалось убедить страны Оси в том, что его власть под угрозой. Ему также нужно было как-то убедить Гитлера, что без переброски немецких войск – и без перемирия на Восточном фронте, без которого такая переброска была бы невозможна, – Италия падет и союзники захватят Средиземноморье.
Поэтому Муссолини решил пойти на безумную авантюру, рассчитывая, что его стратегия заставит Гитлера прийти на помощь. Это будет, надеялся он, последний тревожный звонок, сигнал к действию, в котором нуждается фюрер. Последствия у его плана будут катастрофическими, а Галеаццо Чиано, какие бы моральные сомнения он ни испытывал в отношении своего тестя и фашистской идеологии, придется решить – высказаться или отмалчиваться в тени.
Строго говоря, на протяжении всего периода пребывания фашистов у власти Италия оставалась монархией с королем Виктором Эммануилом III во главе. Впрочем, король был ярым сторонником фашизма и в 1922 г. назначил Бенито Муссолини своим премьер-министром. В 1930-е Муссолини правил железной рукой, а королю отводились лишь декоративные функции. К началу войны в Италии существовала только одна политическая партия – Национальная фашистская партия. Короля в знак уважения все еще просили одобрить указы Муссолини, и фактически у Виктора Эммануила был единственный способ ограничить своего премьер-министра: право (но не обязанность) отстранить его от должности, если – и только если – так называемый Большой фашистский совет на голосовании рекомендует такое решение. А пока совет сохранял право выбирать партийного лидера, только Муссолини мог созвать заседание. Проще говоря, если Большой совет не соберется, он не проголосует. Если Муссолини пожелает править вечно, никто не сможет ему помешать.
Эти политические реалии делали еще более удивительным созыв заседания Большого совета, назначенного Муссолини на 24 июля с целью обсудить ход войны. Он, очевидно, был неблагоприятным. Муссолини знал, что Большой совет может вынести на голосование вопрос о его руководстве. Он знал, что его решения могут подвергнуться критике и, возможно, даже прозвучат призывы заменить его на посту лидера партии. Муссолини предупредили, что внутри партии зреет заговор; диктатор также видел перехваченную секретную телеграмму Аллена Даллеса. И все же Муссолини, проигнорировав все это, пошел напролом, не видя никаких альтернатив. Это была последняя, безрассудная авантюра.
Муссолини считал, что заседание Большого совета было не чем иным, как спектаклем для единственного зрителя – Гитлера, и не верил, что Большой совет осмелится на что-то большее, чем политический жест. Кто-то из министров будет многословно возмущаться, но потом и они согласятся со стратегией умиротворения. Когда же в Берлин доложат о бурлящем внутреннем недовольстве, то, по расчетам Муссолини, вотум недоверия наконец «испугает [Гитлера] надвигающимся крахом фашизма и <…> обеспечит преимущество японцам в их усилиях по достижению мира» – так один историк резюмировал стратегию Муссолини.
Диктатор был абсолютно уверен в том, что сохранит власть. Большой совет может хоть всю ночь твердить о смене лидера партии, но, пока король на стороне Муссолини (да и как иначе – Виктор Эммануил десятилетиями был марионеткой и поддерживал фашистскую партию), положение дуче непоколебимо. Он знал это и то, что Большому совету также это известно. Кроме того, Большому совету было известно и о том, что́ случается с противниками Муссолини.
Заседание Большого совета было назначено на вечер субботы 24 июля 1943 г. Рим изнывал от жары и духоты. Брак Чиано переживал очередные трудности. Впрочем, он всегда был неустойчивым. Эдда с тремя детьми сбежала из столицы на побережье Лигурийского моря. Старшему мальчику, Фабрицио, было 12 лет, дочке Раймонде – девять, крепышу Марцио – пять. Семья недавно получила во владение просторную новую виллу в коммуне Антиньяно, в 10 минутах езды от Ливорно, где было прохладнее, чем в Риме. По расовым законам от 1938 г., лишавших евреев итальянского гражданства, вилла была конфискована у богатой еврейской семьи – это обстоятельство не беспокоило ни Галеаццо, ни Эдду. Эдда запланировала несколько вечеринок на пляже и развлекалась с загорелыми спортсменами, абсолютно равнодушная к римским похождениям мужа.
От Галеаццо не требовалось находиться в Риме. Тесть уверял, что его присутствие на Большом совете, с учетом того, что пост Галеаццо являлся синекурой, не было необходимым. Пожелай Галеаццо облегчить себе жизнь, он бы просто присоединился к семье и провел выходные на пляже, оставив свое мнение при себе. Но он уже давно чувствовал тревогу. Чиано не поддерживал ни войну, ни Гитлера, даже когда занимал пост главного дипломата Италии. Он оставался убежденным противником войны и понимал, что она обернется катастрофой для Италии. Сейчас он был уверен, что Муссолини представляет угрозу, и чувствовал, что больше не может оставаться в стороне. Большой фашистский совет состоял из 28 членов, и Галеаццо Чиано был одним из них. Он уже принял решение, что будет присутствовать на заседании в Палаццо Венециа.
И снова, необъяснимым в свете обстоятельств образом, Галеаццо беспечно проигнорировал тот факт, что у его действий будут опасные последствия. Его выступление стало актом мужества – Чиано сделал то, что сделал, из чувства морального долга. Возможно, еще больше мужества потребовалось бы от него, знай он, какую последовательность событий запускает.
Не все члены Большого совета были столь оптимистичными или столь уверенными. Один из самых яростных критиков Муссолини 48-летний Дино Гранди, главный организатор планируемого переворота, пришел на заседание, спрятав под пиджаком две ручные гранаты, на случай если Il Duce попытается его арестовать. Дино Гранди не всегда был оппонентом Муссолини. В молодости он был активным чернорубашечником[5] и сохранил преданность идеологии фашизма. Но, как и Галеаццо, в феврале в ходе чистки кабинета министров его отправили в отставку за то, что он осмелился намекнуть: Италия сделала ошибку, присоединившись к военным действиям немцев.
Муссолини открыл заседание сразу после пяти часов вечера, выступив с речью. Он перескакивал с темы на тему, говорил банальности и был очень театрален. Поначалу ничего нового в словах Муссолини не было, но, когда он попытался оправдать решение Германии отдать Южную Италию союзникам, в зале послышался гневный ропот. Лояльные члены совета тут же начали поддакивать дуче, и Дино Гранди понял, что заседание уверенно движется в одном направлении: в никуда.
Взбешенный Гранди, веря, что он сражается за Италию и за фашизм, взял слово. Его страстная речь наэлектризовала комнату. Ему было мало обвинять Муссолини – он требовал действий: передать Виктору Эммануилу функции главнокомандующего и начать переговоры с союзниками. Гранди призвал Большой совет рекомендовать королю отстранить Муссолини от руководства партией – что в стране с однопартийной системой означало и отстранение от власти. Все в зале ахнули. Гранди призвал к перевороту, по-другому это назвать было нельзя, – и сделал это лицом к лицу, mano-a-mano с Муссолини. Такой поступок требовал смелости, даже от человека с гранатами за пазухой.
Выступление Дино Гранди, однако, не возымело того эффекта, на который он рассчитывал. Вместо немедленных действий его призыв к оружию вызвал многочасовые ожесточенные и утомительные дебаты. Муссолини терпеливо слушал, как пререкаются члены совета, уверенный в том, что достиг своей цели: высказанного членами совета должно хватить, чтобы заставить Гитлера действовать. Теперь-то фюрер поймет, что должен поддержать своего друга, которого во многом считал своим учителем, и пошлет в Италию войска.
К полуночи Муссолини решил, что сказано уже достаточно для того, чтобы подтолкнуть Гитлера к действиям. В его планы не входил отказ от власти. Рассчитывая на то, что утро остудит горячие головы, он предложил уйти на перерыв и закрыть заседание до следующего дня. Зашелестели бумаги, и члены совета в нетерпении начали поглядывать на двери. К рассвету все жесткие слова будут забыты, и Муссолини – по-прежнему Il Duce – позаботится, чтобы преданные ему партийцы были вознаграждены.
Дино Гранди это не устраивало. Он не питал иллюзий относительно того, что принесет ему холодный свет утра. Отступать было некуда. И он поступил просто, радикально и беспрецедентно: потребовал, чтобы Большой совет проголосовал по его предложению перед тем, как уйти на перерыв. Никто и никогда еще не предлагал голосовать против Муссолини. Дино Гранди выдернул чеку из той единственной гранаты, которая имела значение. Его предложение спровоцировало новый виток ожесточенных дебатов, но теперь они должны были закончиться открытым голосованием. Голосование началось в два часа ночи.
Один за другим члены Большого фашистского совета делали свои ставки. Ибо, хотели они того или нет, все понимали, что в этот момент повернется колесо политической рулетки. Устоит Муссолини или падет, последствия того и другого будут расти как снежный ком. Дино Гранди гордо и с вызовом проголосовал против – против Бенито Муссолини как вождя итальянского фашизма и как главы правительства. Глухой и обескураженный старенький генерал Эмилио де Боно, когда-то один из отцов-основателей фашистской партии, тоже проголосовал против, хотя было уже очень поздно и он не вполне понимал, за что голосует.
Галеаццо встал. Когда он объявил, что тоже не может поддержать своего тестя, зал затих.
Одно дело – голосовать против лидера партии. Но у любого итальянца мужчина, предающий патриарха, даже если этот pater familias – Бенито Муссолини, вызывал не самые теплые чувства. Галеаццо же был уверен в собственной правоте. Он шел к своему решению еще с 1940 г., когда процитировал в дневнике слова из «Божественной комедии» Данте, описывавшего мучения «тех жалких душ, что прожили, не зная ни славы, ни позора смертных дел»[6]. (В свое время этот эпизод у Данте, посвященный участи нерешительных людей, всю жизнь избегавших выбора между добром и злом и потому не заслуживших ни ада, ни рая, вдохновит Джона Ф. Кеннеди на знаменитую фразу: «Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена морального кризиса сохраняет нейтралитет».)
В итоге 19 членов Большого совета из 28 – явное и решающее большинство – утром проголосовали за отстранение Муссолини от власти. Ошеломленный диктатор воспользовался единственным доступным выходом: отмахнулся от результатов, просто объявив голосование «совещательным». Уловка не была такой уж жалкой, как могло показаться: рекомендация Большого совета королю не носила обязательного характера, а король был лоялен своему премьер-министру.
И хотя Муссолини, радуясь, что удержал власть, горделиво вышел из зала заседаний навстречу рассвету, публичная критика нанесла ему непоправимый ущерб. За его спиной уже разворачивалась сцена, достойная драмы эпохи Возрождения, – министры боролись за портфели в новом правительстве. Вернувшись в свою огромную резиденцию на вилле Торлония, Муссолини сразу позвонил одному из немногих советников, которым полностью доверял: любимой дочери.
Эдда пропустила звонок от отца. Тем утром союзники совершили налет на цели в центре провинции Ливорно, и, наверное, она с детьми пряталась в бомбоубежище, когда он позвонил. Эдда подозревала худшее – что вызов был заблокирован теми в правительстве, кто уже бросился заполнять возникший вакуум власти.
Воскресным утром 25 июля Эдда, не имея возможности связаться с отцом, в тревоге позвонила Галеаццо, чтобы узнать о результатах заседания Большого совета. Услышав о голосовании, она предположила, что отец, должно быть, взбешен. Галеаццо это не тревожило. «Через несколько часов Муссолини должен будет меня арестовать, – согласился он, – но потом король лишит его власти, и меня отпустят». В душе Чиано надеялся, что сменит тестя на посту премьер-министра и первым его действием станет установление официальных контактов с союзниками. В конце концов, он оставался зятем Муссолини и наиболее вероятным его преемником. Галеаццо ожидало жестокое разочарование.
Муссолини предстояло столь же неприятное столкновение с реальностью. Он попросил об аудиенции у Виктора Эммануила в воскресенье днем, чтобы информировать короля о заседании Большого совета. Король, разумеется, должен был отреагировать на голосование. Муссолини прибыл на аудиенцию взъерошенный, небритый и беспечно уверенный в поддержке короля. Спустя 20 минут он вышел, и в его походке уже не было прежней уверенности.
«Мой дорогой дуче, – без обиняков сказал ему король, – дела совсем плохи. Италия разорвана на куски. Армия полностью деморализована. Солдаты больше не хотят воевать <…> Голосование Большого совета – это ужасно <…> 19 голосов за предложение Гранди. У вас не должно быть иллюзий относительно отношения Италии к вам. В данный момент вы – самый ненавидимый человек в стране». Виктор Эммануил не видел иного выхода, кроме как назначить нового премьер-министра. Муссолини был отправлен в отставку – вот так просто закончились почти 20 лет авторитарного правления.
Муссолини спустился по ступеням виллы Савойя к ожидавшему его автомобилю. Король, вспоминал впоследствии Муссолини, «был мертвенно бледен… он пожал мне руку, не глядя в глаза». Мысли вихрем пролетали у диктатора в голове. Шестеро жандармов ждали за воротами. Откуда-то появился капитан карабинеров, отсалютовал Муссолини и предложил ему пройти в карету скорой помощи. Только когда двери машины захлопнулись, Муссолини понял, зачем этот маскарад, и осознал, что теперь он пленник короля и нового правительства, кто бы его ни возглавлял. Никто не ожидал, что Муссолини спокойно примет свое поражение. В первый месяц ареста его тайно перевозили из одного места в другое – сначала на небольшие острова, а затем в отель «Кампо Императоре» на горнолыжном курорте на вершине Монте-Портелла, откуда через две недели в результате дерзкой спасательной операции, подготовленной по приказу Гитлера, он был вывезен в Германию.
Муссолини и не подозревал, что Виктор Эммануил уже какое-то время искал возможность сместить своего авторитарного премьер-министра. Король предполагал, что́ произойдет на Большом совете, и за неделю до него встретился с Пьетро Бадольо, дав ему понять, что, если члены совета проголосуют против Муссолини, Бадольо заменит Il Duce. Бадольо был против итало-германского военного сотрудничества, но являлся сторонником жесткого военного курса и преданным членом партии, а королю нужен был прежде всего решительный фашист.
Для Галеаццо Чиано приход Пьетро Бадольо к власти был настоящей катастрофой. Больше, чем самого Муссолини, Бадольо ненавидел его зятя, который не только сколотил огромное состояние на посту министра иностранных дел, но и владел кое-какими личными документами, компрометировавшими Бадольо, который и сам был, по общему мнению, нечист на руку. Эти документы висели над головой Бадольо как дамоклов меч, пока тесть Галеаццо возглавлял правительство. Теперь Бадольо мог отплатить Галеаццо – и, благодаря голосам в Большом совете, в числе которых был и голос Галеаццо, у Бадольо были все средства для этого. Какая восхитительная ирония! Новый премьер не мог ее не оценить. Но Галеаццо Чиано пока лишь смутно осознавал, что ему грозят очень серьезные неприятности.