Аллен Даллес был в восторге от новостей. Дружба с Эддой принесла ожидаемые дивиденды, Фрэнсис хорошо справилась с заданием. На удивление неплохо для светской дамы без опыта работы в разведке. Но, с другой стороны, она была светской дамой и женой непростого человека, а также находилась в трудной жизненной ситуации – все это требовало немалой проницательности и осмотрительности. Именно поэтому Даллес иногда предпочитал привлекать к своим операциям агентов-непрофессионалов.
Сначала Даллес не был полностью уверен, что Фрэнсис справится, и готовил запасные планы, на случай если она не сможет убедить Эдду передать дневники американцам. Слабость Эдды к красивым молодым мужчинам была хорошо известна. Иностранные разведки следили за ее «нимфоманским» образом жизни с конца 1930-х гг., а ее горнолыжный роман с молодым Эмилио Пуччи обсуждала вся Италия. Ее образ жизни (определенно ничем не лучше и не хуже образа жизни ее мужа или любого представителя их круга) был причиной, по которой идея о том, что Эдда смогла забеременеть даже в монастыре, казалась правдоподобной читателям газет. Но Эдда, которая могла уже знать или догадываться о новом увлечении Эмилио, отчаянно нуждалась в теплоте и внимании.
У Даллеса был на примете один очень привлекательный агент, который мог бы повлиять на Эдду, если это не удастся сделать Фрэнсис. Это был Трейси Барнс, 33-летний оперативник УСС. Даллес выбрал его «за внешние данные, обаяние и готовность их использовать» и 3 декабря запросил перевод Барнса из Лондона в Берн для проведения активной фазы операции. Трейси Барнс был не в восторге от своего нового задания.
Трейси Барнс выглядел как киногерой. Один из коллег так его описал: «…высокий блондин, с зачесанными назад волосами. Очень красивый. Не просто симпатичный, а очень красивый». Корделия Додсон вспоминала: «Мы все звали его “золотой мальчик” <…> Он выглядел, как полагается выглядеть выпускнику Йельского университета[16], спортивный и обаятельный». Обаятельный настолько, что даже не вызывал ни у кого зависти. Он уже получил «Серебряную звезду»[17] за то, что в августе 1944 г. с парашютом был заброшен на оккупированную территорию Франции, чтобы установить связь с Сопротивлением, и через две недели въехал в Париж «на броне танка, держа в одной руке большую бутылку шампанского, а другой ловя букеты, которыми его забрасывали девушки». Он был душой любой компании и после войны говорил, что ничто не сравнится с лондонскими, бернскими или фрибурскими вечеринками. Аллен Даллес встретил его той осенью в Британии после брифинга для старшего руководства и в начале декабря направил директору британского отделения УСС Дэвиду Брюсу запрос на перевод Трейси Барнса в Швейцарию для выполнения особенно «важного проекта». Даллес задумал использовать его для галантной обработки Эдды.
По политическим и профессиональным причинам Аллен Даллес по-прежнему не хотел напрямую контактировать с Эддой. По легенде, он занимался бюрократической работой и не мог рисковать – его бы депортировали. Работа в Берне была слишком важна. Кроме того, союзники готовились выиграть войну, но Муссолини формально контролировал часть Италии. Партизаны помогали американцам, продвигавшимся на север, в сердце Республики Сало. Последнее, чего хотел бы Аллен Даллес, – поставить операцию под угрозу, показавшись слишком дружелюбным по отношению к дочери Муссолини. Поэтому он поручил Фрэнсис и Полу выступать его представителями в переговорах, Корделии доверил опекать Эмилио, а Трейси – очаровывать Эдду. Фрэнсис, как «всего лишь» хозяйка светского салона и «жена инвестиционного банкира», из всех них привлекала наименьшее внимание. Она будет отчитываться непосредственно перед Алленом Даллесом.
Пришло время сделать следующий шаг. Фрэнсис, Поль и Эмилио согласились, что нужно лично встретиться с Эддой, чтобы выработать детали контракта с Chicago Daily News и логистику передачи дневников. Однако присутствие Эмилио вызвало бы подозрения у швейцарской полиции, так что ему пришлось вернуться в Мора. Эдда доверяла Фрэнсис, поэтому ее присутствие было необходимым, а Поль выступал представителем газеты. «Фиат» Фрэнсис был совсем крохотный, так что в Монте, чтобы пообедать с Эддой и обсудить детали, они поехали на поезде. (Мне нравится думать, что Фрэнсис не захотела пускать мужчину за руль своей машины, а Поль Гали не одобрил бы, что его везет женщина.) За обедом в привокзальном кафе Эдда развлекала их рассказами о личной жизни Гитлера. Фрэнсис рискнула спросить: правда ли, что отношения фюрера с женщинами носили не вполне естественный характер? Эту сплетню часто можно было услышать во время войны. Эдда весело ответила, что это правда. Поль позднее сказал: «У меня сложилось впечатление, что, несмотря на разрыв с отцом, она оставалась фашисткой и гордилась тем, что она – дочь дуче».
Эдда уже начала сомневаться в своем решении. Дневники были ее единственным активом, и она боялась продешевить. Кроме того, ее тревожила возможная реакция немцев. Она хотела отомстить своему отцу и Гитлеру, прекрасно понимая при этом, ка́к может ответить последний. «Если немцы узнают, – сказала Эдда, – о той пакости, что я собираюсь им устроить, моя жизнь (но она не имеет никакого значения – я так устала от всего) и жизнь моих детей окажутся в серьезной опасности». Но было что-то, чего она хотела больше жизни: «…даже если мне <…> придется погибнуть, сначала я хочу отомстить за Галеаццо».
Фрэнсис немедленно предупредила Даллеса, что сделка под угрозой. У Даллеса была еще одна карта, которую, по его мнению, можно было разыграть, чтобы успокоить Эдду. Еще в августе, когда американцы арестовали Дзеноне Бениньи и дневники Чиано впервые привлекли внимание американской разведки, Дзеноне, демонстрируя готовность сотрудничать, написал Эдде письмо. В этом письме он сообщал, что последним желанием Галеаццо было передать его дневники союзникам и опубликовать их, чтобы мир узнал правду.
Оригинал письма отправили в Вашингтон, но Аллен Даллес не был уверен, дошло ли оно через все бюрократические каналы до Эдды. Тем не менее копия письма все еще валялась в картотеке бернского отделения УСС, и Даллес решил, что пришел момент ею воспользоваться. В любом случае обеспечить безопасную доставку письма Эдде раньше, до того как к операции подключили Фрэнсис, не было возможности.
15 декабря Даллес написал Фрэнсис, приложив к письму копию послания Дзеноне Бениньи: «Если Эдда до сих пор не получила это письмо, вот копия – я уверен, что она захочет прочесть, что там написано». Всю следующую неделю Даллес должен был провести в Париже, что оказалось очень некстати – ранее он обещал, что сразу после возвращения в Швейцарию приедет к Фрэнсис, чтобы узнать последние новости. И он дал Фрэнсис чрезвычайное поручение: в его отсутствие заключить сделку с Эддой.
15 декабря Трейси Барнс писал в лондонскую штаб-квартиру: «Эдда – психопатическая личность, находящаяся под влиянием швейцарского психоаналитика, мотивы и связи которого сомнительны. Сегодня она обещает отдать дневники в качестве жеста доброй воли, а завтра просит большую денежную компенсацию для обеспечения будущего своих детей и вдобавок письменное выражение благодарности. Естественно, со всех точек зрения дело это требует предельной осторожности». Аллен Даллес счел резюме весьма точным и решил, что эта работа как раз для Фрэнсис.
Письмо от Дзеноне действительно помогло убедить Эдду, но одновременно и привело к новым осложнениям. Она решила, что не будет ничего предпринимать, пока не поговорит с Дзеноне, который был с Галеаццо в ту последнюю ночь в Вероне, и не услышит от него лично, чего хотел ее муж. Бернское отделение сразу попыталось надавить на Бениньи, требуя, чтобы тот написал еще одно письмо Эдде, в котором уговаривал бы ее отдать дневники американцам. Дзеноне наотрез отказался. Он серьезно отнесся к ее опасениям за свою жизнь и жизнь детей и не стал бы делать ничего, что заставило бы Эдду рисковать.
Теперь графиню Чиано тревожила мысль, что американцы, возможно, ведут двойную игру. Вдруг они засекретят содержание дневников после того, как их переведут, что сделает публикацию невозможной? Или сами обнародуют фрагменты документов? И в том и в другом случае она не получит денег за публикацию. И кстати, о какой сумме идет речь, до сих пор неизвестно. Они с Полем Гали все еще торговались, причем Эдда иногда требовала невероятные суммы. В конечном счете Госдеп согласился – конфиденциально – подстраховать газету и в случае чего доплатить недостающую сумму. Но когда все, казалось, было улажено и в УСС прибыл фотограф, чтобы сделать копию документов, Эдда снова передумала.
Теперь она настаивала на личной встрече с кем-нибудь из американского правительства, чтобы получить прямые гарантии. Подразумевался, разумеется, Аллен Даллес. Эдда написала в письме Фрэнсис: «Когда твой “важный друг” приедет, я хотела бы с ним поговорить. Хотя я всем сердцем желаю наконец договориться, вся эта история слишком важна для меня (и я не имею в виду деньги), чтобы идти на риск вслепую <…> Твой важный друг мог бы приехать на своей машине и взять меня с собой на прогулку».
Эдда отослала это письмо перед самым Рождеством. Фрэнсис тем временем была занята подготовкой к празднику в Ле Гентсе: ей предстояло принимать и развлекать множество гостей, и не всегда это были приятные хлопоты. Приехала киноактриса и светская львица Дрю Маккензи Робертсон (больше известная как Дрю Хайнц, по своему третьему мужу) со своим будущим вторым мужем Дейлом У. Маром, высокопоставленным американским дипломатом. Дрю расписалась в гостевой книге Ле Гентсе как «Квини, королева стриптиза» – возможно, намек на исполнительницу экзотических танцев и шпионку Мату Хари. Спустя много лет в одной газете написали, что Дрю работала на британскую разведку. Среди гостей были художники, югославские аристократы-беженцы и стайка американцев. К большому раздражению Фрэнсис, в доме продолжала гостить Розалин Радзивилл, которая накануне Рождества обратилась к католической церкви с просьбой об аннулировании брака – что впоследствии позволит ей выйти замуж за Луи де Шолле.
Фрэнсис, отвлеченная другими делами, не ответила на письмо, и это едва не стоило американцам сделки: не получив ответа, Эдда начала рассматривать возможность продать дневники другим сторонам. Отец Панчино вернулся в Италию, но обещал снова приехать повидать Эдду после Нового года. Эдда, запертая в психиатрической больнице вместе с тремя детьми, которых пустили к ней на каникулы, не дождавшись на праздниках ответа, начала беспокоиться, не переоценила ли она свои возможности. «Дорогая Фрэнсис, – написала Эдда в субботу 30 декабря, – я просто хотела узнать, как дела у тебя и у всех остальных, – надеюсь, в ближайшие дни выяснится, что хорошо, и сейчас я не хочу слишком тревожиться <…> [Дети] в порядке, но они, конечно, меня очень утомляют <…> Я прошу Бога, чтобы в следующем году я оказалась где-нибудь в другом месте, свободная, без забот о деньгах, в окружении нескольких друзей – и ты одна из них. Я позвоню тебе в понедельник утром. Будем надеяться на лучшее, и, если не получится, я попробую себя в чем-то другом. Счастливого Нового года, дорогая Фрэнсис, посылаю много любви».
Видимо, Фрэнсис получила письмо в тот же день либо на следующее утро, поскольку Аллен Даллес, вернувшийся в Швейцарию, быстро о нем узнал. Возможно, он даже побывал в Ле Гентсе, не оставив записи в гостевой книге. Уже в воскресенье 31 декабря 1944 г. Даллес отправил срочную каблограмму в Вашингтон: «Считаю, что передачу дневников необходимо представить как благородный поступок, совершив который Эдда поможет союзникам и представит своего покойного мужа в выгодном свете перед потомками. <…> Если в Вашингтоне не возражают, готов заплатить разумную сумму за дневники – от $5000 до $10 000. Надеюсь провести эту выплату через газету. <…> Ближайшие несколько дней особенно важны». Даллесу было также ясно, что, несмотря на риски, ему придется лично встретиться с Эддой Чиано.
Даллес попросил Фрэнсис организовать встречу 7 января в Монте. Швейцарцы следили за Эддой, следило и гестапо, только более скрытно, – и «команде» нужно было действовать очень осторожно. Если обнаружится, что любой из них участвует в тайной операции по получению политических документов у дочери Муссолини, под угрозой окажется их пребывание в Швейцарии. Само собой, и Эдда рисковала каждый раз, когда покидала больницу.
Фрэнсис организовала все с ловкостью, которой Даллес так восхищался. Ее план был прост. Эдде всегда разрешали после обеда прогуляться по территории клиники, огороженной забором, с входом через ворота. Женщины условились, что 7 января Эдда отправится на прогулку, надев одежду для прогулок по снегу, не вызывающую подозрений, – толстую шерстяную юбку и тяжелые ботинки. Она должна подойти к воротам и, когда мимо проедет машина, выйти за ворота и пойти вслед за ней по дороге. За поворотом машина остановится и заберет ее. В машине будут Фрэнсис и Поль – обоих она знает – и «важный друг», имени которого Эдда не знала.
В январе в Швейцарии бывает очень холодно. Был ясный день, снег ослепительно блестел на солнце и хрустел под шинами. Эдда сильно нервничала и щурилась, пытаясь разглядеть в машине Пола и Фрэнсис. Она до последнего момента боялась, что в салоне вместо них будут немцы, – ведь гестаповские агенты выжидали любого удобного случая, чтобы похитить ее и таким образом заполучить дневники. Позже Фрэнсис вспоминала, что Эдда, испуганная, с дрожащими руками, села в машину, не сказав ни слова. Они поехали в ресторан рядом с железнодорожным вокзалом на линии Лозанна – Сен-Морис, где Фрэнсис зарезервировала столик. Все должно было выглядеть как встреча четырех друзей, решивших вместе пообедать.
В течение первого часа беседа действительно была легкой и непринужденной. «Команда» старалась успокоить и расслабить Эдду. Однако к концу второго часа Аллен Даллес, видя, что она никак не перейдет к делу, незаметно посмотрел на часы и наконец спросил прямо и без предисловий: собирается ли она передать дневники американскому правительству? Эдда запнулась. Она не была готова ответить и вместо этого начала снова рассказывать о своих испытаниях в Италии и о побеге в Швейцарию. Она повторила, что по-прежнему хочет лично поговорить с Дзеноне Бениньи и, прежде чем принять решение, желает уехать из Швейцарии куда-нибудь, где немцы ее не достанут. Она боится мести гестапо и также хочет удостовериться, что права на коммерческую публикацию дневников принадлежат только ей и никакие подводные камни ее не ожидают. Эдде нужны были гарантии, что дневники опубликуют. И она хотела подумать.
«Команда» дала Эдде выговориться. Теперь главным был Аллен Даллес, и он уже пришел к выводу, что если Эдда будет говорить достаточно долго, она обязательно поймет, что у нее уже нет выбора. Когда обед закончился, Эдда спросила, можно ли ей поговорить с Даллесом наедине за чашкой кофе. Фрэнсис и Поль согласились подождать на вокзале. Говорили Эдда с Даллесом целый час, и Даллес в своем отчете о встрече написал:
«Эдда явно разрывалась между желанием обнародовать дневники и нежеланием расставаться с тем, что она считала своим последним активом, который могла бы использовать для своего физического и финансового восстановления <…> ей нужны гарантии в отношении права на коммерческую публикацию дневников; она хочет помочь восстановить политическую репутацию Чиано, которую, по ее мнению, опорочили <…> она хотела заключить сделку, но при этом чувствовала, что после этого она в значительной степени отдаст себя в наши руки».
Впоследствии Даллес признал, что после этой встречи невольно почувствовал к Эдде уважение. С ней было тяжело – она была психически нестабильной и недоверчивой. Тем не менее Эдда не ошибалась: передав дневники американцам, она становилась зависимой от них. «Должен откровенно признать, что она вела себя с большим достоинством и гораздо разумнее, чем я ожидал», – написал Даллес. Он также признал, что Эдда права, что боится немцев, – и ей и детям потребуется постоянная защита.
Итак, за этот час Даллес смог убедить Эдду. Она не выглядела довольной, но она была реалисткой. Даллес объяснил ей: прямо сейчас дневники обладают ценностью для американцев. Но время идет, скоро война закончится, и тогда эти документы уже не будут иметь стратегического значения. После окончания войны решение Эдды отказаться от нейтралитета не будет иметь никакой ценности. Сейчас то самое время морального кризиса, когда нужно выбрать сторону. Да, Соединенные Штаты не заплатят за дневники – при официальной позиции Госдепа это невозможно, настаивал он. Разумеется, заплатить может какая-нибудь газета, но это будет частная сделка. В наступающем мире, где не будет ни Гитлера, ни Муссолини, Эдда сможет гордиться своим поступком и отдаст должное Галеаццо. Она сохранит все права на публикацию – у американцев и в мыслях нет лишать Эдду ее интеллектуальной собственности или средств поддержки ее семьи после окончания войны. Однако военные действия могут потребовать от союзников использования фрагментов дневников в стратегических целях и запрета на публикацию остальных фрагментов – но только на время войны. Но это были уже детали.
Переговоры шли тяжело – это понимали оба участника. И все же Эдда разрешила американцам сделать копию находившихся у нее дневников. Даллес договорился о проведении фотосъемки на следующий день, 8 января, в клинике Монте. Он решил, что лучше всего поручить эту операцию «не просто симпатичному, а очень красивому» Трейси Барнсу – в качестве дополнительной страховки.
Поздно вечером 8 января Трейси Барнс, Поль Гали и фотограф со своим оборудованием[18] прокрались в комнату Эдды в клинике Монте. Требовалось, чтобы их не заметили ни швейцарская полиция, ни персонал клиники, и до утра нужно было сфотографировать более 1000 страниц.
Отец Панчино утверждал, что он по просьбе Эдды положил дневники в банковскую ячейку в Credit Suisse и их забрала Эдда – или кто-то действовавший от ее имени и знавший код. Возможно, графиня никогда их не забирала, зная, что это копии. Возможно, отец Панчино лгал. Возможно, Эдда прекрасно понимала, что Панчино, навещавший ее в декабре – когда Муссолини, видя приближающийся конец, запаниковал еще сильнее, – давно сбежал с дневниками и у нее сохранились только остатки. Но если кто-то действительно забрал дневники из Credit Suisse в Берне, куда Фрэнсис с собачонкой Бэдси постоянно ездила по своим загадочным делам, можно предположить, что это была именно Фрэнсис, а не Эдда, которая до сих пор находилась под строгим надзором. И главное, что к этому моменту Эдда больше всех доверяла Фрэнсис.
В любом случае детали этой истории утрачены навсегда. Каким бы ни был их путь в Монте, оригиналы дневников Галеаццо Чиано в ту ночь находились в клинике. Оперативник плотно задернул шторы, чтобы никто не заметил фотовспышку, фотограф настраивал аппаратуру, дневники раскладывали на столе, и только нервничавшая Эдда не находила себе места. Наконец все было готово. Поль и Трейси приготовились перелистывать страницы.
Яркая вспышка озарила комнату. Фотограф приготовился сделать следующий снимок, но тут раздался треск, и вся клиника погрузилась во тьму. Медсестры забегали по коридорам, успокаивая перепуганных пациентов и пытаясь найти лампы. Кто-то кричал, кто-то ругался, споткнувшись в темноте. Началась паника, неизбежная для сумасшедшего дома.
Мощные осветительные лампы и оборудование для фотосъемки выбили предохранители в клинике. Эдда была уверена, что это знак свыше, и захотела все отменить. Команда поняла, что, даже когда электропитание восстановят, при любой попытке продолжить съемку предохранители снова выбьет, виновников рано или поздно обнаружат и тогда-то и начнется настоящий ад. Пока они будут подбирать другую аппаратуру, Эдда может передумать. Казалось, что американская операция «Дневники Чиано» горит синим пламенем. Впрочем, учитывая кромешный мрак, это была неподходящая метафора.