В конце августа 1944 г. Хильде закончила перевод наиболее важных материалов. От охоты за Эддой и оставшимися дневниками ее официально отстранили, но в Швейцарии поиски активизировались. Операцию Хильде управление VI передало агентам гестапо – как раз в тот момент, когда новая сторона присоединилась к поискам документов, которые теперь получили название «дневников Чиано».
Международный этап охоты за дневниками тем летом начался с любопытной газетной статьи. Союзники вошли в Рим 4 июня, а 30 июля в The New York Times появилась интригующая заметка, в которой сообщалось о недавней статье в итальянской прессе. Автор, итальянский журналист, был одним из последних людей, с которыми Галеаццо общался в тюрьме. Журналист утверждал, что получил копию по крайней мере части дневников графа, а также его разрешение на публикацию. «Заинтересованные стороны намеренно задерживают публикацию дневника покойного графа Чиано, заявила сегодня газета итальянских коммунистов L’Unita, – писала The New York Times. – Дневник, который Чиано вел с начала войны и до своего ареста летом прошлого года, считается одним из важнейших исторических документов Второй мировой войны. Полагали, что его жена забрала с собой единственный экземпляр, когда бежала в Швейцарию, преследуемая своим отцом, Бенито Муссолини, который приказал вернуть ее живой или мертвой. Однако L’Unita написала, что дневник находится в Италии и спрятан либо уничтожен теми, кто боится содержащихся в нем разоблачений».
Было ли это правдой? Галеаццо и Эдда не раз утверждали, что оставили копии дневников у друзей и в Италии, и в Швейцарии, – возможно, у семьи Пессина, а возможно, у друзей, связанных с Ватиканом или посольством Испании. Есть любопытная версия, что копии были переданы Делии ди Баньо и Кристине Гранвиль и с курьером переправлены британской разведке. Все эти утверждения могли быть отчаянным блефом. Либо семья Чиано могла принять необходимые меры предосторожности и распространить несколько копий. С одной стороны, учитывая значение, которое Эдда и Галеаццо придавали этим документам, было бы странно, если бы они не предусмотрели снятие копий. С другой стороны, нет никаких открытых источников, в которых бы упоминались обнаруженные копии. Но тот факт, что отрывки из дневников были напечатаны в L’Unita тем летом, когда оригиналы оставались в Швейцарии, убеждает в том, что Галеаццо действительно поделился некоторыми материалами в последние дни в Скальци, когда писал посмертное предисловие для своих будущих читателей.
Информация из The New York Times разошлась по всему разведывательному сообществу. Дневники Чиано внезапно оказались в поле зрения американской разведки. И тем летом одна американка, жена банкира, неожиданно для себя стала участницей одной из самых поразительных спасательных операций той войны – миссии по спасению последней части дневников графа Чиано.
Операция американской разведки по спасению дневников Чиано началась как-то невразумительно. Зацепиться, по большому счету, было не за что, если не считать странной статьи в The New York Times, ссылавшейся на не менее странную публикацию в итальянской газете, так что в списке приоритетов разведки эта операция перемещалась в конец списка. Но тут, в середине августа, случился прорыв, выдвинувший операцию «Дневники Чиано» на передний план. Войска союзников на севере Италии дошли до Флоренции и оттесняли отступавшие силы противника в горы. Дзеноне Бениньи, как члена фашистской партии, арестовали. Во время допроса выяснилась его связь с Галеаццо и Эддой. Он знал о дневниках и мог подтвердить их важность.
Рассказ Дзеноне Бениньи о дневниках и их содержании произвел впечатление на Государственный департамент США: «…дневники <…> судя по всему, являются важнейшим существующим политическим документом, касающимся внешней политики Италии», – подчеркивалось в служебной переписке. К делу привлекли американского дипломата Александера Кирка[13] и Военный департамент США.
Дипломаты и разведчики в Швейцарии прощупывали почву. Началась охота за дневниками Галеаццо Чиано. На повестке дня стояли три вопроса: где швейцарцы держат Эдду? Где дневники? И как убедить Эдду отдать их американцам?
Дзеноне Бениньи, из-за своего фашистского прошлого оказавшийся в затруднительном положении, активно искал возможности продемонстрировать сотрудничество. Он охотно согласился помочь и выступить посредником между Эддой и союзниками. В отчете разведки указывалось: «Бениньи уверен, что, как давний друг Чиано и финансовый менеджер Галеаццо и Эдды, он сможет убедить последнюю передать документы союзникам. Он также не сомневается, что Эдда Чиано <…> не передавала дневник немцам, поскольку рассматривает его как средство обеспечения своей безопасности и безопасности своих детей после падения Германии и фашистского правительства Итальянской Республики». Это были хорошие новости для союзников.
По требованию американцев Дзеноне 15 августа написал Эдде письмо: «Я находился в веронской тюрьме с 30 ноября по 30 января и мог общаться с Галеаццо, несмотря на строгую охрану, – писал Дзеноне. – Я был с ним в последнюю трагическую ночь и сгораю от желания донести до вас его последние желания, последние слова и его советы». Американцы надеялись, что Эдда откроется старому другу своего мужа и в конечном итоге согласится отдать дневники Галеаццо.
Сложность была в том, что никто – ни немцы, ни американцы – до сих пор точно не знал, где́ швейцарцы, решительно не хотевшие лишних проблем с нежелательной политической беженкой, держали Эдду или как передать ей письмо. Немцы с весны надеялись установить ее местонахождение, похитить ее и сделать так, чтобы графиня окончательно исчезла. Единственное, что до сих пор спасало Эдду, – то, что она все еще была заперта в монастыре. Американцы теперь тоже были полны решимости выйти с ней на контакт и получить дневники Чиано прежде, чем немцы смогут их уничтожить.
К лету 1944 г. психическое здоровье Эдды, более полугода запертой в монастыре под чужим именем, было серьезно подорвано. Она жила в постоянном страхе – и не без оснований, – что гестапо причинит вред ее детям, находилась в депрессии и отчаянии, нуждалась в деньгах и тосковала по родине. Может, Эдда уже знала, что Эмилио влюблен в Хильде (хорошо бы, если не знала). Так или иначе, Эдда не выдерживала общего давления.
Графиня Чиано была очень сильной женщиной. Ее мужество во время всех испытаний просто поражает. Но психологическая нагрузка была огромной. Эдда с января жила на положении незваного гостя, в бедности, под домашним арестом в монастыре. Ее банковские счета и активы в Италии были арестованы, и фактически Швейцария стала для нее тюрьмой. Она до сих пор переживала кончину Галеаццо и предательство отца и находилась в полной изоляции от внешнего мира, если не считать визитов агента Муссолини, коварного отца Панчино. Детей у нее забрали из-за того, что она не могла обеспечить им должную заботу. Все ее ненавидели: она была дочерью Муссолини.
В июле, незадолго до появления статьи в The New York Times, ее перевели из монастыря в психиатрическую клинику в окрестностях Монте, которую ее сын Фабрицио без обиняков назвал «деревенским дурдомом». Решение перевести Эдду в клинику Малево под руководством известного психиатра доктора Андре Репона было принято швейцарскими властями отчасти для того, чтобы поместить ее в более безопасное место, где гестапо не смогло бы до нее добраться. Но это было также молчаливое признание того, что Эдда не справляется со стрессом.
В Монте, несмотря на роскошную обстановку, Эдда чувствовала себя еще более несчастной, чем в монастыре. Условия пребывания в клинике были очень строгими.
Эмилио не оставлял попыток помочь Эдде. Хоть он и влюбился в Хильде, которая «умела управлять всеми мужчинами», но он был рыцарем и считал себя джентльменом. А Эдда была в беде.
В конце лета 1944 г. Эмилио жил во Фрибуре, небольшом старинном городе на берегу реки Сарин, в 28 км от Берна. Видимо, Сузанна Аньелли и ее друг смогли раздобыть деньги на залог, поскольку в лагерь для интернированных Эмилио не попал. Он находился под надзором полиции, а в качестве трудовой повинности учил детей в сельской школе.
Швейцарцы никак не могли решить, что с ним делать. То ему обещали, что разрешат присоединиться к Эдде и детям в Монте, то вдруг спецслужбы начинали подозревать, что он работает на немцев или на британцев, но в любом случае не желали допускать его контактов с Эддой. Вплоть до августа Эмилио, Сузанна и Хильде общались тайно и все еще пытались заключить сделку, по которой британцы получат дневники Галеаццо, а Эдда с детьми – безопасность и финансовую стабильность. При этом они не подозревали о растущем интересе американцев к документам, так что настороженность швейцарцев можно понять. Пока швейцарцы спорили, Эмилио оставался под наблюдением группы под руководством Вернера Бальзигера – высокопоставленного сотрудника полиции в Берне, чья жена Жаклин, как говорили, работала на американцев.
Как бы странно это ни звучало, но так работали разведслужбы в военной «нейтральной» Швейцарии. Швейцария представляла собой естественное «гнездо» шпионажа, потому что позволила себе притворяться нейтральной. И если самый темный уголок ада отведен для тех, кто во времена морального кризиса сохранял нейтралитет, то здесь целая страна зарабатывала себе место в аду. Не все в Швейцарии хранили нейтралитет, часто он был просто видимостью. И союзники, и страны Оси вели в стране, и особенно в Берне, чрезвычайно важные операции. Те, кого война занесла в эту страну, были, как правило, людьми непростыми. Если это были европейские беженцы без особых занятий, то титулованные, если американцы – то всегда при деньгах или на государственных постах. Часто это были люди со связями по обе стороны океана. Например, Эмилио Пуччи, итальянский аристократ, получил университетское образование в американском Рид-колледже, штат Орегон. Сузанна Аньелли была дочерью богатейшего промышленника и княгини Вирджинии Бурбон дель Монте, мать у которой американка.
Эмилио и Сузанну очень тревожило, что Эдду Чиано без всяких на то оснований заперли в сумасшедшем доме. Они решили, что это абсолютно неприемлемо. Конечно, бедная Эдда страдает. Швейцарцам просто нужно предоставить ей более подходящие условия. Эмилио и Сузанна обратились за помощью к грозному союзнику: матери Сузанны.
Про таких, как Вирджиния Аньелли, говорят: «Это не женщина, а стихия». Это была поразительно красивая женщина, как и ее мать, американка Джейн Кэмпбелл. Сузанна так вспоминала бабушку: «Она говорила ужасные вещи, от которых застенчивых людей бросало в дрожь, но если решала взять кого-то под свое крыло, то превращала жизнь этого человека в праздник». Вирджинии исполнилось 45 лет, она овдовела еще до войны и была уверенной в себе, властной, богатой и откровенно сексуальной. Однажды ее обманом заставили вернуться в Рим, что привело к катастрофическим последствиям. Ойген Доллман и здесь выступил в роли рыцаря в сверкающих доспехах и помог ей бежать, и повторять эту ошибку и возвращаться в фашистскую Италию она не собиралась. Сейчас Вирджиния надежно устроилась в Швейцарии как беженка-аристократка, воссоединившись наконец со своими дочерьми – Сузанной, Марией Соле, Кристианой и Кларой.
Звезда итальянской светской хроники, Вирджиния Аньелли сохранила свои позиции и связи и в Швейцарии. Она была полна решимости помочь подруге дочери, Эдде Чиано. Благодаря своей матери-американке Вирджиния естественным образом стала связующим звеном между швейцарским сообществом американцев-экспатриатов и аристократическими итальянскими кругами. А центром модного кружка американцев в Швейцарии была Фрэнсис де Шолле, жена банкира.
Фрэнсис де Шолле, урожденная Уинслоу, родилась в 1900 г. в аристократической семье Новой Англии. В разгар Второй мировой войны она довольно странным образом оказалась в Швейцарии. В юности Фрэнсис вышла замуж за Бойза Пенроуза II – сенатора США от Пенсильвании, крупного во всех отношениях мужчину с квадратной челюстью и немалым политическим весом. The New York Times посвятила их свадьбе колонку в разделе светских новостей. Внимание прессы привлек и их развод в 1936 г., в те времена, когда быть divorcée все еще считалось пятнышком на репутации. Вскоре после этого Фрэнсис вышла замуж за барона Луи де Шолле, швейцарского банкира.
По итогам бракоразводного процесса Фрэнсис получила опеку над дочерью-подростком, а сенатор – над сыном. Через несколько лет бывшие супруги вновь попали на страницы светской хроники. Сенатор категорически возражал против решения Фрэнсис и Луи, у которых к тому времени уже был общий ребенок, не возвращаться после начала войны в Америку. Взяв дело в свои руки, сенатор похитил дочь. Одновременно с тяжбой Фрэнсис с бывшим мужем за опеку над дочерью (в конечном счете Фрэнсис проиграла) шли международные поиски «девочки Пенроуз», попавшие на первые полосы газет. Полицейские, которых сопровождали журналисты, обыскивали прибывавшие в Америку трансатлантические лайнеры, и все это на фоне слухов и скандалов.
Хотя методы сенатора напоминали мафиозные, его опасения за судьбу дочери не были беспочвенными. Луи де Шолле, действуя в Париже в интересах своих прежних американских работодателей, знаменитой брокерской компании Halle & Stieglitz, помогал выводить из Франции средства – в особенности средства евреев – накануне гитлеровского blitzkrieg. После судебного процесса в Нью-Йорке семья вернулась в Париж, всего за несколько дней до падения Франции, и их вторая дочь родилась уже в оккупации. В 1941 г., когда финансовая деятельность Луи стала слишком рискованной, Луи, Фрэнсис и две их маленькие дочери бежали из Франции, прислушавшись к настоятельным рекомендациям швейцарского консульства. Границу им пришлось переходить пешком.
Вернувшись в Швейцарию, семья направилась в городок Фрибур, где на протяжении веков проживали аристократические предки Луи де Шолле, и поселилась в запущенном, но просторном фамильном загородном доме, известном местным жителям как Ле Гентсе. Ле Гентсе представлял собой огромное поместье с винными погребами, расположенное на холме в окрестностях Фрибура. Место было уединенное, с прекрасным видом на заснеженные вершины Альп. Два крыла дома вмещали более дюжины спален.
В отличие от Сузанны Аньелли и Эдды Чиано, Фрэнсис прибыла в Швейцарию не как беженка, а как американская жена барона и сразу принялась за ремонт имения и восстановление запущенного парка. Затем супруги начали устраивать грандиозные приемы.
Фрэнсис создала в Ле Гентсе шикарный для военного времени салон, окружив себя художниками, беженцами, представителями командования союзников и другими американцами и экспатриатами. Местные жители только головами качали, глядя на этот дом. Там всегда веселились, танцевали и менялись партнерами. Ходили слухи, что светские львицы, напившись, устраивали стриптиз. Брак Фрэнсис и Луи уже трещал по швам, а Луи был тем еще ловеласом, не хуже Галеаццо Чиано. Вечеринки до утра тоже не способствовали укреплению семейных отношений.
Ходили и другие слухи, посерьезнее. Многие из гостей имели отношение – прямое и опосредованное, тайное и явное – к разведслужбам союзников. Ле Гентсе прозвали «домом шпионов», и вскоре Фрэнсис де Шолле оказалась втянутой в мир шпионажа.