Эмилио держали в печально известной миланской тюрьме Сан-Витторе, которую регулярно использовали в качестве перевалочного пункта во время транспортировки евреев в комплекс лагерей смерти Освенцим. Она была местом самых бесчеловечных пыток, и Хильде это знала. Но когда тяжелая дверь в камеру Эмилио со скрипом открылась, немка не смогла сдержаться и охнула. Окровавленное, опухшее лицо маркиза было неузнаваемым. Он попытался встать на ноги. Последние несколько дней Хильде много плакала и, увидев, что́ сделали с Эмилио, снова не смогла сдержать слез.
Хильде села рядом с маркизом и сказала, что она агент VI управления и, чтобы спасти его, потребуется его сотрудничество. Эмилио нужно согласиться на переправку в Швейцарию; чтобы ему сохранили жизнь, он должен передать Эдде предупреждение от гестапо: если она заговорит о дневниках Чиано либо предпримет попытку их опубликовать, гестапо ликвидирует и ее, и детей. Эмилио вежливо, но решительно отказался. Немцам помогать он не собирался, так как это могло бы навредить Эдде, и в операции принимать участия не желал. Но ведь немцы убьют его, умоляла Хильде, в отчаянии схватившись за голову. Эмилио молча смотрел на нее в ответ заплывшими от синяков глазами.
Хильде «сказала, что ее не волнует, что я буду делать в Швейцарии. Она только хочет вытащить меня из тюрьмы и переправить через границу, поскольку чувствует себя лично ответственной за мою жизнь, ведь меня арестовали из-за того, что она слишком рано передала письма». Наконец Эмилио согласился передать Эдде послание от гестапо. Он понял, что жизнь Эдды уже в опасности и, если так, кто-то должен ее предупредить.
Эдда смирилась с реалиями своей новой жизни в Швейцарии. Ее приняли как беженку, при условии, что она не будет привлекать внимания к своему пребыванию в стране и согласится жить инкогнито. Сотрудники пограничной службы строго предупредили, что, если она будет создавать проблемы, ее вышлют из страны обратно в Италию. Понятно, что высылка стала бы смертным приговором. На весь период пребывания в Швейцарии Эдда будет помещена под строгий домашний арест. В первые дни пребывания в стране ее фактической тюрьмой стал монастырь в деревне Неджио. Там поселили Эдду с детьми, дав указания не допускать никаких контактов семьи с внешним миром. Местному магазинчику даже запретили продавать ей газеты.
Тем не менее утром 14 января Эдде позволили встретиться с посетителем, итальянским консулом в Лугано. Франко Беллиа был старым приятелем Галеаццо и вызвался сообщить Эдде новость, которую ей не разрешали прочесть в газетах: Галеаццо казнен. Эдда сидела за маленьким столом, покрытым скатертью в бело-розовую клетку, и водила кончиком пальца по узору. Когда консул кончил говорить, она поблагодарила его за то, что он взял на себя труд лично сообщить ей о смерти мужа. В тот момент ее лицо не выражало никаких эмоций, но, вернувшись в свою комнату, Эдда закричала от боли и ярости. Никто из обитателей монастыря не увидел ее горя. Она больше никому не доверяла.
Придя в себя, Эдда позвала детей. «Пойдемте гулять», – сказала она. Раймонда заметила, что мать плачет. Несмотря на жгучий холод, дети вместе с Эддой дошли до вершины холма, на котором стоял большой деревянный крест, отмечавший территорию монастырского санктуария. Фабрицио было 13 лет, Раймонде еще не было 11, Марцио той зимой исполнилось шесть. «Папа умер, – просто сказала Эдда, глядя на горы. – Они его расстреляли».
Дети тихо шли назад. В монастыре Раймонда заперлась в ванной. Брат вспоминал, что «она кричала с невероятной для десятилетней девочки силой. Слов было не разобрать, она захлебывалась слезами и билась головой о стенку». Эдда умоляла дочку открыть, но та не отзывалась. Пришлось звать монастырского садовника, чтобы он выбил дверь. Спустя много лет Фабрицио сказал о той зиме и о роли своего деда в смерти отца: «Все смешалось, переплелось и боролось – ненависть с любовью, очевидное с необъяснимым, вера с сомнением <…> Я плакал много ночей подряд. Как и Эдда».
Эдда еще не понимала, какая опасность исходит от гестапо, однако швейцарская полиция уже была всерьез обеспокоена. На следующей неделе, 18 января, Эдду и детей под полицейской охраной перевезли в новое место в Лугано, где наблюдение было более строгим. В феврале их снова перевезли, подальше от границы с Италией, и разместили в женском монастыре ордена францисканцев Санта-Кроче в Ингенболе.
Старая подруга Галеаццо Сузанна «Суни» Аньелли узнала из швейцарских газет, что не ошиблась, предсказав будущее Галеаццо тем летним днем в Риме, когда навещала его вместе с князем Раймондо. Сузанна училась на медицинском факультете университета в Лозанне. Она и ее сестра Клара осенью 1943 г. сумели перебраться в Швейцарию. «Пришел тот день, когда Галеаццо судили, приговорили и застрелили, привязав к стулу во дворе веронской тюрьмы <…> Я не могла поговорить с однокурсниками о том, как меня потрясла смерть Чиано. Они все его ненавидели; для них он был символом фашизма; они все говорили, что так ему и надо. Для меня он был просто Галеаццо, друг, слабый и добрый, доверчивый и по-детски тщеславный. Я представляю, как он до последней минуты не верил, что умрет, надеясь, что какое-то волшебное заклинание его спасет».
В Вероне тела казненных выставили на всеобщее обозрение. Затем изломанное тело Галеаццо положили в гроб и похоронили в Вероне. Местные жители гадали, кем была таинственная молодая женщина с закрытым вуалью лицом, которая положила на могилу букет красных роз. «Пока его могила оставалась в Вероне, на ней всегда были цветы – а ведь трудно было раздобыть цветы зимой во время войны», – вспоминали они.
Перед тем как отправиться вместе с Эмилио в Швейцарию, Хильде выполнила последнюю просьбу Галеаццо – передать семье его часы, ручку и плащ – и доставила их его матери Каролине Чиано, которая в то время лежала в больнице в Варезе из-за проблем с сердцем. Было разбито и сердце Хильде. «Госпожа Чиано, я любила Галеаццо. И я люблю его до сих пор, – со слезами на глазах призналась она Каролине. – Это была любовь всей моей жизни». Она поняла это, когда спасать Чиано уже было поздно. Но, как и Эдда, Хильде была полна решимости хотя бы добиться справедливости и воздаяния. Галеаццо хотел, чтобы его дневники были переданы союзникам и опубликованы. А она поклялась ему, что будет стараться защитить Эдду и его детей. Хильде собиралась сделать все, чтобы сдержать оба обещания. Она сделает это ради Галеаццо.
VI управлению потребовалось несколько дней, чтобы согласовать детали миссии Хильде и переправить Эмилио в Швейцарию. Вильгельм Хёттль прибыл в Верону, чтобы контролировать операцию на месте, а немецкий консул в Швейцарии уже к 15 января подготовил Хильде легенду – она отправится туда в качестве работника дипломатической службы и секретаря немецкой миссии в Лугано. Двумя днями позже Эмилио Пуччи, живого, но в ужасном состоянии, немецкая разведка перевезла на север. На следующий день его тайно переправили в Швейцарию – ночью на лодке через озеро Лугано. В 4:00 19 января Пуччи высадили на берег. Позже в тот же день Хильде с дипломатической визой въехала в Швейцарию.
19 января Хильде зарегистрировалась в отеле Alder, вилле с видом на озеро. По плану она должна была встретиться здесь с Эмилио сразу после приезда. Она не рассчитывала увидеться с Эддой лично – это разрушило бы легенду, – но должна была помочь Эмилио выполнить роль посредника в Лугано, куда, как знала немецкая разведка, днем раньше перевезли Эдду с детьми. О присутствии Эмилио в Швейцарии не знал никто, кроме сотрудников VI управления. С помощью Хильде он должен был тайно связаться с Эддой в Лугано и лично передать ей послание от немцев.
Эмилио, однако, был не в том состоянии, чтобы легко перенести тайное путешествие на лодке. Из-за серьезных переломов черепа он страдал от страшных головных болей и тошноты. После побоев его лицо было сине-черным и опухшим. В первый же день в Швейцарии он, не дойдя до отеля Alder, потерял на улице сознание. Его доставили в больницу в Беллинцоне, небольшом городе на севере от Лугано, и положили в отделение неотложной помощи. Там быстро выяснилось, что он является итальянским офицером на действительной службе и у него нет документов, объясняющих его присутствие в Швейцарии.
Нелегальный статус Эмилио стал для американской разведки первым официальным подтверждением того, что Эдда въехала в страну, и в Берне засуетились. Аллен Даллес немедленно отправил в Вашингтон телеграмму: «Мы узнали из одного источника <…> что Эдда Чиано <…> получила разрешение на въезд в Швейцарию с ее детьми. Мы пытаемся проверить данную информацию». Спустя несколько часов он отправил в Госдепартамент второй доклад: «Новость о прибытии Эдды поступила к нашим журналистам, которые, однако, говорят, что им категорически запретили распространять эту информацию».
Роль Эмилио Пуччи как агента немецкой разведки кончилась, не успев начаться. Следующие несколько месяцев он провел в больнице. После выписки его интернировали и поместили под надзор полиции. Интернирование являлось частью швейцарской политики по контролированию рисков, связанных с иностранными гражданами. Швейцария, маленькая нейтральная страна, со всех сторон окруженная войной, оказалась в сложном положении, столкнувшись с такими беженцами, как Эмилио и Эдда.
Эдда, как дочь номинального главы итальянского государства и как вдова недавно казненного политика и дипломата, была явно политической проблемой, а также угрозой для безопасности. Не было никаких сомнений в том, что ей придется оставаться под домашним арестом в монастыре и под постоянным наблюдением полиции. Во внутренней переписке дипломатической службы США отмечено, что «меры [были] приняты для интернирования графини Чиано в монастыре, с тем чтобы она не могла создать проблемы для Швейцарии или вызвать разговоры о себе». Но даже помещение графини «под строгий надзор в монастыре в Ингенболе» не помешало прессе возмущаться, что графине Чиано предоставили убежище, которого, по мнению многих, она не заслуживала.
Эмилио Пуччи, с другой стороны, был действующим офицером ВВС Италии, и законы об интернировании военных были очень строгими. Нейтралитет Швейцарии требовал интернирования всех беженцев-военнослужащих. В случае с Эмилио Пуччи власти трактовали правила настолько широко, насколько могли, учитывая титул маркиза и перенесенные им пытки в гестапо, и в конечном счете предложили компромиссное решение. По окончании пребывания в больнице, до которого в январе 1944 г. было еще далеко, с Эмилио могли снять статус интернированного после внесения залога, гарантирующего, что он не будет пытаться вернуться в Италию до окончания войны и не будет участвовать в каких-либо военных или политических действиях. Размер залога, 14 000 швейцарских франков, не был огромной суммой для Эмилио, но, бежав из Италии, он потерял доступ к своему состоянию. Хильде, разумеется, не могла его проведать, не разрушив свою легенду, но была полна решимости собрать деньги на залог и освободить Эмилио. Он был необходим для взаимодействия с Эддой, он был частью команды. Нужно было передать часть дневников союзникам, как хотел Галеаццо.
Эдда той зимой была совсем плоха и не могла даже позаботиться о себе – запертая в монастыре, она пыталась пережить смерть Галеаццо и предательство отца. Конечно, она не смогла бы помочь Хильде, даже если бы Хильде смогла с ней связаться. Но к Эдде никого не пускали, кроме священников и ее детей. Фабрицио жил в одной комнате с матерью и был свидетелем ее бедственного состояния. «Слезы у нее текли рекой; казалось, она никогда не перестанет плакать, – вспоминал он, – и плакала беззвучно, только плечи тряслись. Бедная Эдда, в то время она была совсем прозрачной – кожа да кости».
Вскоре до швейцарских властей дошли тревожные сообщения: Эдда спит до полудня, проводит все дни в постели, курит без перерыва и пьет коньяк, пока дети Чиано бегают как беспризорники. Инспектор, который пришел побеседовать с детьми, был потрясен, когда Фабрицио на вопрос о смерти отца просто пожал плечами и без намека на эмоции ответил: «Что поделаешь, это судьба». Никто из детей не ходил в школу. Эдда не заботилась о том, чтобы их одевать. Полиция забрала Раймонду и Марцио из-под опеки матери и поместила в школу-пансионат «Терезианум», которая находилась в нескольких сотнях метров от монастыря. По выходным дети могли навещать Эдду.
Фабрицио отправили в гимназию в соседнем кантоне Швиц. Переживая, что мать осталась одна, он сразу по прибытии в школу съел пачку табака, чтобы его увезли обратно. Ему стало плохо, но, вместо того чтобы отослать его к матери, его положили в лазарет. Ночью Фабрицио вылез в окно и как был, в одной пижаме, побрел по снегу к Эдде. Полицейские сдались и разрешили ему остаться с матерью. Семья была явно слишком убита горем, чтобы беспокоиться об образовании подростка.
До конца января Хильде не удалось ничего добиться, и она была встревожена. Не было никакой возможности связаться с фактически изолированными Эддой или Эмилио, не разрушив при этом ее легенду. За 10 дней пребывания в Лугано Хильде как-то ухитрилась один раз ненадолго навестить Эмилио в больнице, но он был слишком слаб для выписки и находился под постоянным наблюдением. Она продолжала работать над снятием с маркиза статуса интернированного лица и отмены залога после выписки из больницы, но пока безуспешно. И что самое скверное, в Швейцарию уже были заброшены другие агенты гестапо, получившие задание найти Эдду и дневники. Сейчас немецкая разведка была уверена, что Эдда знает, где спрятаны документы, и Хильде утратила контроль над операцией. Эдда и дети оказались в смертельной опасности.
Хильде попыталась предупредить Эдду. Она написала письмо, в котором убеждала ее затаиться и постараться как можно быстрее перебраться с детьми в Британию. Хильде считала, что сейчас, когда гестапо активно пытается заставить Эдду замолчать, Швейцария перестала быть безопасным местом. Эдда была разбита, в депрессии и стала поговаривать, что хочет умереть в Италии. Хильде хотела убедить Эдду в том, что Италия станет для нее смертным приговором. Но немка не могла писать Эдде напрямую – кто-то должен был передать письмо. Эмилио пообещал, что попробует найти приятеля, который мог бы отнести письмо в монастырь, а если это невозможно, найдет способ подложить письмо от Хильде в одно из своих.
Некоторые из писем Эмилио дошли до адресата. Сам факт того, что он пишет любовнице, не должен был вызвать подозрений у любой разведслужбы, к тому же Эдда с Эмилио находились в Швейцарии официально. Тем не менее, как видно из полицейских архивов, переписка Эдды находилась под пристальным наблюдением, и властям докладывали обо всех ее посетителях и действиях. Догадываясь об этом, Эмилио писал Эдде тщательно продуманные письма, полные обобщений и иносказаний.
В Швейцарии Эдда использовала как минимум две фамилии: Пини, девичью фамилию матери Галеаццо, и Сантос. Можно с уверенностью утверждать, что либо Эмилио, либо Хильде рискнули отправить Эдде по крайней мере одно из сообщений сразу после прибытия в Лугано. 21 января 1944 г. женщина, подписавшаяся как Эмилия Сантос – вымышленное имя, которым Эдда назвалась, перейдя границу Швейцарии, и в клинике в Рамиоле, – прислала Хильде любопытное и явно зашифрованное письмо. «Моя дорогая, – гласило оно, – шлю вам кусок мыла, о котором вы просили. Если вам еще что-нибудь нужно, пожалуйста, дайте мне знать. Дети здоровы, и я тоже в полном порядке. Я благодарю ваших [sic] за все, и с сердечными пожеланиями Эмилия Сантос». Был ли «кусок мыла» поводом для письма или вместе с посланием Хильде получила какой-то пакет, уже никто не скажет. Но существование письма убедительно свидетельствует о том, что Хильде и Эмилио отправили Эдде по крайней мере одно сообщение с предупреждением.
В конце января, беспокоясь о безопасности Эдды и сохранности дневников, Хильде и Эмилио решились на новый план – Эдде нужно бежать в Лондон, где немецкая разведка ее не достанет. Гестапо представляло постоянную и реальную угрозу для Эдды, и они пытались связаться с британской разведкой, надеясь теперь обменять дневники на безопасную эвакуацию Эмилио, Эдды и детей из Швейцарии.
Галеаццо хотел, чтобы его дневники передали союзникам, и, хотя ему было все равно, британцы это будут или американцы, в Великобритании его дипломатические связи были прочнее; свое последнее письмо он адресовал непосредственно Уинстону Черчиллю. Новый план состоял в том, чтобы продать дневники правительству Черчилля и использовать вырученные средства на то, чтобы Эдда и дети обустроились в Соединенном Королевстве. Возможно, британскую разведку выбрали для контакта из-за того, что осенью 1943 г. Кристина Гранвиль помогла Эдде сберечь некоторые документы Чиано (если, конечно, слухи о Гранвиль верны).
27 января Хильде связалась с Ланселотом де Гарстоном, агентом британской разведки в Швейцарии. Официально Гарстон был вице-консулом в Лугано, в действительности – оперативником МИ–6 и, как Хильде не могла не знать, находился под пристальным наблюдением гестапо. Хильде передала Гарстону письмо, которое от имени Эдды написал Эмилио. В письме Эдда предлагала союзникам купить дневники для публикации. Положение Хильде было крайне сложным, поскольку она знала, что вся корреспонденция перехватывается и перлюстрируется. Немка отсылала руководству всю свою переписку с Эмилио и Эддой, чтобы не вызвать подозрений в том, что она работает на вражескую разведку. Хильде информировала Хёттля в своих отчетах и о попытке связаться с Ланселотом де Гарстоном, преподнося это как попытку завоевать доверие Эмилио и Эдды и выяснить местонахождение дневников. Она играла на столько сторон, что швейцарская и союзническая разведки начали задаваться вопросом, не работает ли Эмилио на VI управление: люди из МИ–6 не хотели рисковать. Операция разваливалась.
Впрочем, знала об этом только Хильде. 31 января Хёттль в сообщении куратору Хильде отзывался об операции исключительно позитивно. Немцы по-прежнему считали Хильде первоклассным агентом. «Сообщите Фелицитас [кодовое имя Хильде], – писал Хёттль куратору, – что она хорошо себя проявила и что ее главная задача – убедить фрау Р. [Рио ди Савойя, кодовое имя Эдды] не проявлять политической активности <…> Эмиль [Эмилио] должен повлиять на фрау Р. и не дать ей вступить в контакт с другой стороной. Если у Фелицитас есть возможность действовать, не подвергая себя риску, для нас по-прежнему представляют интерес местонахождение дневников и техническая возможность их получения». «Другой стороной», по всей видимости, были британцы и американцы.
Прошла неделя, потом еще две. Ничего. Британскую разведку, казалось, совершенно не интересовали дневники Галеаццо Чиано. Если Кристина Гранвиль действительно сумела – без ведома Хильде или Эмилио – получить у Эдды копии, это могло объяснить молчание британцев. Возможно, все было гораздо проще – Ланселот де Гарстон насторожился и заподозрил в хорошенькой немецкой «секретарше» приманку от гестапо.
В начале февраля больше было нельзя ждать, что британская разведка пойдет на контакт или что Эмилио выпишут из госпиталя. До Хильде дошла новость, которая ее напугала и изменила все планы. Муссолини, желая убедить Эдду вести себя тихо и, может быть, даже вернуться в Италию, обратился к ее духовнику, римскому священнику по имени Гвидо Панчино. Духовник, как также было известно Хильде, работал на ее отдел и докладывал, как и она, генералу Харстеру. Муссолини почти наверняка об этом не подозревал, и Хильде сразу поняла, какую опасность представляет для нее и Эдды священник, работающий на немецкую разведку.
Отец Гвидо Панчино – персонаж непонятный, и неудивительно, что его версия событий и версия Хильде Битц различаются. Точно можно сказать одно: отец Панчино не отличался физической привлекательностью. Согласно документам УСС, это был лысеющий мужчина в толстых круглых очках, ростом всего 163 см и весом 66 кг. Хильде не сомневалась, что Эдда доверится священнику. Семьи Панчино и Муссолини в 1920-е годы были соседями, и отец Панчино впоследствии вспоминал: «Я дружил с детьми [Бенито Муссолини], особенно с Эддой, которая была на три года младше меня. Это была тоненькая, нервная девочка с огромными глазами. Я хорошо с ней ладил, мы играли и радовались обществу друг друга». Дружба возобновилась в 1941 г., когда Эдду и отца Панчино отправили служить в один полевой госпиталь в Албании.
Теперь, в первые месяцы 1944 г., Муссолини хотел любой ценой помешать немцам найти дневники Галеаццо. Его власть была шаткой, и он не мог позволить себе потерять лицо перед Гитлером, который давно считал, что дуче нужно более жестко обращаться со своей непослушной дочерью. Муссолини скучал по Эдде и внукам и чувствовал перед дочерью вину. Муссолини обратился к отцу Панчино как к надежному посланнику, попросив его отправиться в Швейцарию, убедить Эдду вернуться домой и помалкивать о дневниках. В середине февраля по просьбе Муссолини и при содействии Геббельса Ватикан начал готовить документы, разрешающие Панчино поездку в Швейцарию. Генерал Харстер поручил своему адъютанту Вальтеру Сенье лично сопроводить отца Панчино и обеспечить безопасную перевозку через границу 4 млн лир – подарка Эдде от Муссолини.
Для Хильде это были очень скверные новости. Что, если Эдда, уверенная в тайне исповеди, расскажет старому другу и своему духовнику, что дневники у нее? Еще хуже – что, если Эдда расскажет, как ей помогла Хильде? Теперь в опасности оказалась жизнь не только Эдды. Если Хильде раскроют, ее казнят за измену. Фрау Битц нужно было как-то добраться до Эдды. И быстро.