В 9:25 все было кончено. Присутствовавший на казни немецкий дипломат с отвращением заметил: «Забили, как свиней». Уинстон Черчилль впоследствии назвал произошедшее актом «расчетливого мщения» и семейной вендеттой «в духе трагедии эпохи Возрождения».
В 10:00 Муссолини узнал, что его зять мертв. Спустя пару часов стало известно, что прошение о помиловании, которого он ждал, ему так и не доставили. Романо, его сын, вспоминал, что отец заплакал. Муссолини был потрясен, когда понял: его будут обвинять в том, что он отказался смягчить приговор. Американская монахиня, которая всю войну провела в Риме, написала в своем дневнике на следующий день: «Чиано мертв. Вчера утром они расстреляли его как предателя <…> Какое бы неодобрение ни вызывала его чрезвычайно яркая карьера, сейчас все испытывают только сочувствие к нему и его семье; сочувствие вместе с растущим возмущением, которое вызывает поведение его тестя и фашистов. Жена Чиано сделала все возможное, чтобы убедить отца сохранить жизнь мужу, но Муссолини был непреклонен».
Страдания Галеаццо Чиано закончились. Страшные испытания Эмилио Пуччи только начинались. 10 января незадолго до 2:00 Эмилио вышел из гостиницы Gabbia d’Oro и, как настоятельно советовала Хильде, отправился в сторону границы.
Он надеялся перейти границу в районе Сондрио, в горах в 200 км к северо-западу от Вероны. Но Эмилио был обессилен. «Я направлялся в Сондрио, где надеялся договориться с проводником и перейти границу. Но я со 2 января был за рулем, не спал и после болезни чувствовал себя очень слабым, – рассказывал он впоследствии. – Поэтому остановился на обочине и заснул. Проснулся я незадолго до 4:00». Когда Эмилио попытался завести машину, двигатель заглох. (Проблемы с автомобилем преследовали его на протяжении всего этого печального приключения.) Некоторое время назад он проехал мимо небольшого дома, и ему ничего не оставалось, как вернуться пешком и попросить хозяина помочь завести машину. Хозяин согласился, и Эмилио уже собирался ехать дальше.
Но немцы следили за границей. Гестапо охотилось за Эддой и Эмилио, и утром 10 января немцы еще не знали, что Эдда уже в Швейцарии. Мимо проезжал немецкий патруль, машина остановилась, и у Эмилио потребовали документы. Увы, он не смог достать фальшивые документы и ехал с настоящими. Немец увидел имя, и в ту же минуту, по словам Эмилио, «четыре автоматных дула уперлись мне в горло, и меня прижали к машине. От меня потребовали ответа, где графиня».
Пуччи задержали. Немцы орали на него, требуя ответов, но Эмилио боялся, что, если он что-нибудь скажет, это может навести их на след Эдды. Он знал, что она попыталась перейти границу, и предполагал, что успешно. Но если ее еще официально не признали беженкой и не разрешили пребывание на территории Швейцарии, политического давления Германии могло хватить для того, чтобы отклонить прошение о предоставлении убежища. Действительно, в то утро, когда Эдда сидела на скамейке на пограничном пункте, швейцарцы могли с радостью воспользоваться возможностью избавиться от незваной и политически проблемной гостьи. Эмилио не сомневался, что если Эдду депортируют, ее убьют.
Блефуя, Эмилио сказал, что ехал в Сондрио, чтобы встретиться с Эддой. Нужно было, чтобы немцы поверили, что она все еще в Италии. Гестаповцы затолкали его в свою машину и помчались в Сондрио. Там они прождали несколько часов, но Эдда, разумеется, так и не появилась. Немцы взбесились. Приставив к голове Эмилио дуло автомата, они дали минуту на ответ, где графиня, и начали отсчитывать секунды. «Я замер, ожидая выстрела, но его не последовало. Меня избили и отвезли в комендатуру гестапо в Вероне».
Хильде узнала об аресте Эмилио 11 января, незадолго до начала казни. Когда все было кончено, она бросилась в комендатуру. Эмилио рассказывал, что тем утром увидел Хильде «спустя несколько минут после того, как граф Чиано был расстрелян». Хильде была так же бессильна и не могла помочь Эмилио, как не смогла спасти Галеаццо. Она надеялась, что Пуччи сохранит все их тайны. Если Эмилио сломается на допросе, жизнь самой Хильде окажется под угрозой – стоит немцам узнать о том, что она помогла Эдде бежать с дневниками, для нее сразу же распахнутся двери тюремной камеры. Хильде оставалось только надеяться на лучшее, но она очень хорошо представляла, что́ ждет Эмилио в гестапо, – рано или поздно большинство людей там начинали говорить.
Сначала гестаповские дознаватели попробовали разговорить Эмилио «по-хорошему», используя психологическое давление: его отправили в камеру, где он просидел несколько часов, – тактика, направленная на то, чтобы заставить человека нервничать. В 16:00 караульные сопроводили Эмилио к генералу Харстеру, который вежливо посоветовал ему сотрудничать со следствием. Но Эмилио все еще боялся, что любые его слова могут уменьшить шансы Эдды на убежище в Швейцарии. Он упорно молчал.
Гестаповцы отвезли Пуччи в клинику в Рамиоле и допросили в присутствии доктора Мелокки. Тот, желая продемонстрировать лояльность, сказал, что Эмилио проявлял антифашистские и антигерманские настроения. К чести доктора, он промолчал про документы, всего несколько дней назад переданные ему на хранение и спрятанные за электрическим щитком. Эмилио снова ничего не сказал, хотя генерал Харстер был уверен, что маркиз знает, где найти графиню и дневники.
Немцы решили действовать «по-плохому». Эмилио перевезли в штаб-квартиру гестапо в Милане, разместившуюся в отеле Regina. Там его показали хозяину гостиницы Madonnina, который опознал в нем спутника Эдды. Эмилио молчал. Его отвели в комнату для допросов, где находились полковник, его адъютант и майор.
«Что поразило меня [в полковнике] – это его маленькие ухоженные руки с маникюром. Казалось, что такими руками он даже муху не сможет прихлопнуть. Однако обстановка в комнате ясно говорила о том, что эти руки в ответе за самую грязную работу». В углу комнаты за пишущей машинкой сидела пожилая женщина. Эмилио заметил, что она старательно не отрывала глаз от листа бумаги. Полковником с изящными руками был Вальтер Рауфф, возглавлявший полицию безопасности на севере Италии и известный своей холодной жестокостью и «политическим бандитизмом». К его бесславному вкладу в нацистскую военную экономику относится участие в разработке мобильных газовых камер. Пуччи не говорил по-немецки, поэтому допрос велся на ломаном английском, потом на ломаном французском, но Эмилио все так же молчал.
Наконец у полковника Рауффа закончилось терпение, и он что-то сказал майору. Машинистка вскочила и бросилась вон из комнаты, явно не желая видеть того, что сейчас произойдет. Это испугало Эмилио. Полковник Рауфф нарочито медленно подошел к шкафу в углу комнаты и достал три кожаных стека для верховой езды, по одному для каждого из офицеров. Все трое начали яростно хлестать Эмилио по лицу и по голове, выкрикивая оскорбления. «Хуже всего была не боль, а ужасное чувство унижения».
Избиение продолжалось, пока Эмилио не потерял сознание. Когда он очнулся, то обнаружил, что его прислонили к стене. Голоса немцев доносились до него словно издалека, и он не мог понять, что происходит. Кровь из разбитого лба заливала ему глаза. Неожиданно все происходящее показалось ему очень забавным, и Эмилио истерически захихикал. Когда полковник Рауфф приказал ему привести себя в порядок, Пуччи достал носовой платок, элегантно промокнул кровь и пригладил волосы. «Та́к сойдет?» – спросил он, продолжая хихикать. Полковнику это не понравилось.
После этого Эмилио привязали к стулу и стали зажимать пальцы и запястья в металлических тисках. «Я чувствовал, что кости сейчас треснут, по спине бежал холодный пот». Эмилио снова потерял сознание. Когда он очнулся, его снова стали избивать стеками. Так продолжалось до полуночи: Эмилио приходил в себя и каждые несколько минут снова терял сознание, решительно отказываясь говорить, даже с дулом у виска.
В какой-то момент он очнулся на холодном полу в одиночной камере. В маленьком окне можно было разглядеть звезды в чистом зимнем небе. «Я вспомнил ясные ночи в Африке, когда летал над пустыней, и постарался снова почувствовать, что такое быть свободным человеком». Потом Эмилио вновь провалился во тьму.
На следующее утро, 12 января, он пришел в себя в тюрьме Сан-Витторе. Оттуда его вновь доставили в комендатуру гестапо, где пытки возобновились. Избиения становились все более жестокими. К концу дня у Эмилио треснул череп в нескольких местах и открылось внутреннее кровотечение. В ту ночь Пуччи решил, что у него нет выбора, – он больше не мог выносить боль и знал, что все кончится тем, что немцы его убьют. Лучше закончить все быстро. В Рамиоле, перед тем как отправиться с Эддой к границе, он спрятал в нижнем белье лезвие бритвы, решив, что свой револьвер отдаст Эдде. Полуослепший, в наручниках, впившихся в распухшие запястья, надолго замирая от боли, которая волнами прокатывалась по всему телу, он наконец сумел достать лезвие.
Зажав в зубах холодный кусочек металла, Эмилио не колебался. Он надеялся, что Эдде все удалось, ведь он сделал все, что мог, чтобы ее спасти. Он попытался вскрыть вены, но в наручниках сделать это было невозможно, и он только порезал губы и язык. Тогда Эмилио зажал лезвие в пальцах и поднес скованные руки к лицу. «Я пытался перерезать вены на шее, но был слишком слаб». Из-за перелома черепа у него кружилась голова, и он опять потерял сознание. В себя Эмилио пришел, услышав тяжелые шаги охранников. Впереди был еще один день пыток.
Эмилио пережил этот день, 13 января, и вечером его бросили в камеру. Голова и лицо у него распухли до неузнаваемости. 14 января за ним никто не пришел. Новости о казни Галеаццо и побеге Эдды дошли до Берлина. Шеф Хильде Вильгельм Хёттль утром прибыл в Верону, чтобы лично контролировать охоту за дневниками, которые, по мнению гестапо, находились в Италии. Немцы были полны решимости заставить Эмилио говорить любой ценой.
Хильде, конечно, была в курсе, что Эдда сбежала с дневниками, за которыми охотился ее отдел. Они охватывали период работы Галеаццо в министерстве иностранных дел. Немка не знала, что Эдда и Эмилио спрятали еще один пакет с документами – «шоколадки» – у доктора Мелокки в Рамиоле, но ей хватало информации, чтобы подозревать, что часть бумаг могла оставаться у семьи Пессина. Однако Хильде об этом умолчала; более того, она доложила руководству, что дневники окончательно пропали.
Чтобы не подвергать риску Эдду или детей в Швейцарии, Хильде рассказала новую историю, которую они с Галеаццо придумали в последние дни в тюрьме. Дневники, доложила она Харстеру и Хёттлю, находились в Швейцарии. Но не у Эдды. Их ранее поместили в банковский сейф на имя одного дипломата, друга Галеаццо, с тем чтобы он занялся вопросами их публикации после казни. Эдда, возможно, еще этого не понимала, но Хильде уже была уверена, что гестапо будет искать Эдду в Швейцарии, чтобы допросить, а затем ликвидировать.
Уловка Хильде могла бы немного защитить Эдду, но немцы были полны решимости любой ценой помешать публикации дневников и незамедлительно начали планировать операцию в Швейцарии. Хёттль дал Хильде новое задание: она должна под прикрытием отправиться в Швейцарию и разыскать документы, а также этого друга-дипломата. Также ей нужно установить контакт с Эддой и убедить ее молчать о содержании дневников графа и о том, как ее обманули. Немцы полагали, что решение о публикации документов зависит от Эдды. Кальтенбруннер боялся, что если Эдда узнает, где документы, и сможет связаться с неизвестным другом Галеаццо, она их опубликует и сделает это без всяких раздумий, так же как угрожала в письмах Гитлеру и своему отцу.
Хильде согласилась, но при одном условии – она хотела, чтобы Эмилио Пуччи отправился вместе с ней. Эмилио и Эдда были любовниками, объясняла шефу Хильде, и Эдда скорее доверится ему, чем немке. Пуччи был необходим, чтобы узнать, что́ известно Эдде, и убедить ее молчать. Хёттлю это показалось логичным, и он согласился с предложенной стратегией. Он приказал приостановить допросы Эмилио, и это единственная причина, по которой маркиза не пытали 14 января.
В действительности Хильде мучило чувство вины. Она слишком рано передала генералу Харстеру письма, не дав Эмилио достаточно времени для того, чтобы перейти границу. Теперь она жалела, что не потянула время, даже если бы это имело последствия. Взять Эмилио с собой в Швейцарию было единственным способом не дать гестапо его убить. Кроме того, та́к она не допустила бы, чтобы он сломался под пытками и заговорил. Хильде могла таким образом спасти и его, и себя.
Но, прибыв в Милан, она узнала, что есть проблема: Эмилио больше не хотел иметь ничего общего с красивой немецкой шпионкой и не желал работать на нацистов.