Утром в субботу 8 января суд над Галеаццо, точнее, плохо подготовленный политический спектакль наконец двинулся к финалу. В это время Эдда в мокрой шубе стояла у кабинета Харстера. Местом проведения процесса выбрали веронский замок Кастельвеккьо, в Средние века служивший крепостью. Галерею для публики заполнили немецкие офицеры и самые яростные враги Галеаццо – фашисты в черной униформе. Члены трибунала сидели за столом на возвышении, на фоне черных полотнищ с вышитыми красными фасциями – принятыми Муссолини в качестве эмблемы фашистской партии пучками дубовых прутьев – и распятия. Галеаццо, одетый в спортивный плащ и старавшийся сохранять спокойствие, вынужден был сидеть на расшатанном деревянном стуле и с трудом удерживал равновесие.
Процесс, который называли «судом над предателями фашизма», был одновременно и экстраординарным, и абсолютно предсказуемым. Перед началом суда Галеаццо сообщили, что выбранный им защитник отказался от участия в процессе (Чиано не сомневался, что под давлением) и ему назначили до смешного некомпетентного государственного защитника. Впрочем, и самый лучший адвокат не изменил бы ситуацию. Процесс представлял собой, как Галеаццо сообщил королю в своем письме от 23 декабря, «не что иное, как преднамеренное убийство». Голосование в Большом фашистском совете было абсолютно законным образом разрешено Муссолини; соответственно, юридически состава преступления и правовых оснований для судебного дела нет. Обвинения были местью врагов Галеаццо, а сам суд – испытанием для Муссолини, которое немцы устроили, чтобы проверить его характер и дать ему возможность продемонстрировать измученным войной итальянцам свою верность фашизму.
Одна деталь процесса вызвала много пересудов и сплетен в Вероне. На протяжении всего суда во время каждого перерыва рядом с Галеаццо появлялась молодая немка и что-то ему шептала, от чего у него явно повышалось настроение. Как только побег Эдды и Эмилио из клиники раскрылся, Хильде вернулась в Верону к Галеаццо, и они больше не старались скрыть свои отношения.
Весь день 9 января, пока «бесславная участь» Галеаццо становилась все ближе, Хильде с нетерпением ждала известий от Эмилио Пуччи. Она надеялась услышать, что 8 января Эдда успешно перешла границу. Когда вечером 9 января Хильде пришла в гостиницу Gabbia d’Oro, где жили сотрудники гестапо и СД и где она делила комнату с другими женщинами-агентами, она начала серьезно беспокоиться. Предполагалось, что Эмилио придет и передаст ей письма Эдды. Хильде прождала весь день и поняла, что, должно быть, что-то случилось. Ей с трудом удалось заснуть около полуночи.
Долго спать Хильде не пришлось. Прошлой ночью Эмилио провел на границе час или два, чтобы убедиться, что Эдда благополучно перебралась на швейцарскую сторону, и повернул на юг, в Верону. В начале второго ночи 10 января он подъехал к Gabbia d’Oro. Он знал, в какой комнате живет Хильде, но от усталости перепутал номер и тихо постучал в комнату на другом этаже. Эмилио вспоминал: «Я зашел в комнату, где спали две девушки <…> Одна из них сказала, что Хильде живет в номере 70. Я поднялся на другой этаж и постучал. [Фрау Битц] вышла из комнаты, я отдал ей письма и сказал, что графиня Чиано добралась в Швейцарию, захватив с собой документы. Необходимо сообщить графу Чиано, и письма нужно передать как можно быстрее, чтобы предотвратить казнь».
Эмилио предстояло заплатить непомерную цену за то, что он стал гонцом, доставившим вести, которые наверняка вызовут ярость всех адресатов. Эти письма были рассчитаны на то, чтобы разжечь бурю. Каждый из адресатов достаточно хорошо знал Эдду, чтобы понимать: она не блефует. Если бы она могла, то вдребезги разнесла бы их режимы, разрушила бы все, как свою комнату в клинике. Как дочери диктатора, ей было известно много секретной информации; кроме того, у нее были дневники.
Генералу Харстеру Эдда написала:
«Генерал,
второй раз я доверилась слову немцев, и результат вы знаете. С меня довольно. Если не будет выполнено то, что мне обещали, я разверну самую ожесточенную кампанию против стран Оси и для этого использую все имеющиеся у меня материалы и все, что я знаю. Мои условия таковы: в течение трех дней с того момента, как фрау Б[итц] передаст вам эти письма, мой муж должен быть на железнодорожном вокзале в Берне, сопровождаемый только фрау Б., между 10:00 и 15:00. Если эти условия будут в точности соблюдены, мы будем жить как частные лица, и никто больше о нас не услышит. Дневники будут переданы фрау Б. моим мужем в тот же день. Я прилагаю два письма на эту же тему, одно – фюреру, другое – дуче. Передайте их незамедлительно вместе с копией данного письма. Эдда Чиано».
Гитлеру она написала:
10 января 1944 г.
«Фюрер,
второй раз я поверила вашему слову, и во второй раз меня предали. Только потому, что германские и итальянские солдаты погибали бок о бок друг с другом на полях сражений, я не перешла на сторону врага. Если моего мужа не освободят на условиях, которые я изложила вашему генералу, никакие соображения больше не будут меня сдерживать. Документы уже какое-то время находятся в руках лиц, уполномоченных использовать их, если что-нибудь случится с моим мужем, моими детьми или моей семьей. Если же, как я надеюсь и верю, мои условия будут приняты и нас оставят в покое сейчас и в будущем, никто больше ничего не услышит о нас. Мне очень жаль, что меня вынуждают поступать таким образом, но вы поймете меня. Эдда».
И своему отцу:
10 января 1944 г.
«Дуче,
до сегодняшнего дня я ждала от вас минимального проявления человечности и справедливости по отношению ко мне. Хватит! Если в ближайшие три дня Галеаццо не окажется в Швейцарии в соответствии с условиями, которые я сообщила немцам, то все свидетельства, которые у меня есть, будут использованы без сожаления. Если же нас оставят в покое и гарантируют отсутствие неожиданностей, от сердечного приступа до автокатастрофы, вы больше никогда о нас не услышите. Эдда Чиано».
Эмилио передал Хильде три запечатанных письма в большом конверте, на котором Эдда написала: «Генералу Харстеру». Стоя в коридоре, Эмилио и Хильде шепотом заспорили – Хильде считала, что с передачей писем Харстеру нужно подождать. Суд над Галеаццо еще идет; возможно, в последний момент Муссолини помилует своего зятя, и угрозы Эдды окажутся не нужны. Если же письма отдать сейчас, обратной дороги уже не будет. Кроме того, напомнила Хильде, Эмилио нужно бежать и немедленно ехать к границе, чтобы успеть покинуть Италию. Письма послужат поводом к его аресту и допросу в гестапо. Она хотела дать ему запас времени. Эмилио в конечном счете согласился с доводами Хильде и ушел, намереваясь отправиться в Комо, а оттуда, как он надеялся, в Швейцарию и к Эдде.
Когда Эмилио, стараясь не шуметь, спускался по лестнице, удача ему изменила: его заметил один из проживавших в гостинице агентов и спросил, кто он и что делает в здании. Эмилио ответил, что приходил передать письмо Хильде, и агент его пропустил. По пути в Комо Пуччи думал, что чудом избежал опасности, но в гостинице он невольно запустил цепь событий, которые нарушили планы Хильде задержать передачу писем и едва не погубили его самого. Позже Хильде будет винить себя в этом.
Агент увидел, как Эмилио отъезжает от гостиницы, и побежал на этаж к Хильде, чтобы узнать, в чем дело. Услышав шаги, Хильде бросила конверт с письмами на пол. Агент решил, что здесь имеет место тайный роман, и потребовал от Хильде сообщить, кто приходил. Она солгала, что ничего не слышала. Агенту это показалось неубедительным, и он зажег в комнате свет, чтобы рассмотреть Хильде. На полу он заметил пакет с надписью «Генералу Харстеру». Хильде попыталась выкрутиться, заявив, что, наверное, этот пакет кто-то принес и оставил здесь, пока она спала. Агент заявил, что немедленно доставит пакет Харстеру.
Хильде схватила пакет. Посылку доставили ей; она сама вручит ее адресату, вот только оденется. Пока недоверчивый агент ждал за закрытой дверью, Хильде старалась одеваться как можно медленнее, чтобы выиграть время. Лучшее, что она могла сделать сейчас для Эмилио, – дать ему время уехать подальше. Но эти 10 или 15 лишних минут не приблизят его к Швейцарии; скоро начнется настоящий ад, и Хильде это знала.
10 января, еще до рассвета, адъютант разбудил Харстера со словами, что у фрау Битц срочное сообщение для генерала и Вальтера Сеньи. Хильде отдала Харстеру запечатанный конверт с письмами, объяснив, что конверт доставил ей в гостиницу Эмилио Пуччи. На словах он сообщил, что прошлой ночью Эдда устроила побег из клиники и направилась к швейцарской границе. Вероятно, она уже на той стороне. К удивлению Хильде, генерал рассмеялся. «Так я и думал!» – воскликнул он.
«Впрочем, она поступила правильно, – продолжил он уже серьезным тоном, читая письмо и с сожалением качая головой, – иначе к этому времени уже попала бы в серьезные неприятности». Письмо для Муссолини передали курьеру с приказанием доставить немедленно. Кто-то должен был информировать Гитлера, и генерал Харстер, нервничая, тогда же прочитал ему письмо по телефону. Гитлер приказал немедленно начать поиски Эдды. Муссолини тоже получил письмо до рассвета. Утром он вызвал своего личного секретаря Джиованни Долфина, который позднее записал слова дуче:
«Ночью мне доставили письмо от Эдды, которая бежала из Италии. Если Чиано не освободят в ближайшие три дня, она угрожает обнародовать полный документированный отчет о наших отношениях с немцами. Я уже довольно давно знал, что Чиано вел дневник <…> Их отношения с Риббентропом никогда не были хорошими, и в конце концов они возненавидели друг друга. Публикация этого дневника, цель которого – показать, что немцы постоянно предавали нас даже в период полноценного союза, сейчас приведет к непоправимым последствиям <…> Моя судьба – быть преданным всеми, даже собственной дочерью».
Эдда горько рассмеялась, если бы услышала эти слова. Она знала, кто здесь настоящий предатель: ее отец.
В последние дни пошли слухи, что в любой момент суд над Галеаццо будет приостановлен, и 10 января дело вступило в завершающую стадию. Хильде, которая не могла спать и нервничала, в глубине души продолжала ждать, что произойдет чудо. Гитлер и Муссолини получили письма Эдды в четвертом или пятом часу утра. Хильде осмелилась надеяться, что, пока два диктатора взвешивают серьезность проблемы, будет объявлена какая-то амнистия.
Утром Хильде, как обычно, пришла в камеру к Галеаццо и сказала, что Эдда бежала. Хильде с Эмилио предполагали, что она уже в безопасности, но подтверждения от немецкой полиции пока не поступило. На самом деле Эдда в это время еще сидела на пограничном пункте, ожидая, когда швейцарские дипломаты и полиция решат вопрос о предоставлении ей убежища. Галеаццо заплакал от облегчения, когда Хильде сказала ему о побеге Эдды. Он отчаянно надеялся, что все получилось, и очень тосковал по детям.
Галеаццо занял свое место на скамье подсудимых. Он, как и Хильде, надеялся, что суд затянется еще минимум на день. Пара с нетерпением ждала каких-то признаков того, что письма Эдды подействовали и суд отложат или даже изменят обвинения. Вместо этого после перерыва на обед судьи вернулись в зал и объявили вердикт: «Виновны». Никто в зале суда не был к этому готов, и меньше всего – Хильде и Галеаццо. Хильде потеряла самообладание и разрыдалась в глубине зала. Ее слезы больше всего говорили о том, что она была не просто рядовым агентом немецкой разведки.
Галеаццо сидел неподвижно, ошеломленный неожиданным объявлением приговора. Пять из шести подсудимых – все они на Большом совете проголосовали против Муссолини – приговаривались к смертной казни за измену: Эмилио де Боно, Лучано Готтарди, Карло Парески, Джованни Маринелли и Галеаццо Чиано. Смерти избежал только один из обвиняемых, Туллио Чанетти. Он был приговорен к 30 годам тюремного заключения – награда за то, что сразу после заседания Большого совета он написал Муссолини письмо, в котором униженно извинялся.
В действительности суд не мог прийти к другому решению, как бы ни надеялись Хильде или Эдда. Проголосуй восемь судей за оправдание Галеаццо, их бы расстреляли из пулеметов вместе с подсудимыми прямо в зале суда. Майор Никола Фурлотти, шеф фашистской полиции, курировавший процесс, спустя 20 лет признался, что за любой попыткой помилования последовало бы линчевание подсудимых: «Мы были полны решимости не дать Чиано возможности выйти сухим из воды». Фашистская полиция была готова к внесудебной расправе. Убийство или казнь – другой исход был невозможен.
Решение суда огласили в 14:00. Подсудимые приговаривались к смертной казни через расстрел. Казнь состоится следующим утром. После оглашения приговора заключенных вернули в их камеры, а за кулисами начались отчаянные попытки добиться от Муссолини смягчения приговора. Старый друг Галеаццо Дзеноне Бениньи, сидевший в тюрьме как сторонник смещения Муссолини, получил разрешение на свидание с Чиано. Когда Галеаццо вошел в его камеру, Дзеноне не смог сдержать слез.
«Ах, я пришел, чтобы ты меня подбодрил, а ты рыдаешь!» – пошутил Галеаццо.
«Садись», – Дзеноне вежливо предложил Галеаццо единственный в камере стул.
Но чувство черного юмора не изменяло Чиано: «О нет, садись ты, у меня впереди все время мира, чтобы отдохнуть».
Дзеноне вспоминал, что Галеаццо «говорил о своих детях, о жене, которая испробовала все возможности, чтобы его спасти». Галеаццо говорил и о своей любви к Хильде, «благородному созданию, которое немцы подослали шпионить за мной». Чиано признался: «Ей я доверил мое политическое завещание и другие письма огромной важности».
Хильде взяла себя в руки и вечером пришла в камеру к Галеаццо. Она принесла ему единственный новогодний подарок от Эдды: флакончик с цианистым калием. Эдда решила, что если не может спасти мужа, то даст ему хотя бы возможность спокойно уйти. Галеаццо был готов. Он примет яд, а Хильде будет рядом с ним.
Галеаццо снял с руки часы и вытащил из-под подкладки пальто кольцо с бриллиантом, которое там прятал. Часы, кольцо и свою авторучку он передал Хильде, попросив сохранить эти вещи для его жены и детей. Галеаццо лег на узкую тюремную койку, помолился вместе с Хильде и выпил яд. Немка тихо плакала. Они взялись за руки и стали ждать.
Сначала сердце Галеаццо бешено заколотилось: яд начал действовать. Но через какое-то время он осознал, что что-то идет не по плану, и сказал своим друзьям: «Сердце бьется нормально. Я умираю? Нет, я жив, очень жив». Что-то было не так с составом яда: он вызвал тошноту и слабость, но оказался недостаточно сильным, чтобы убить. Галеаццо был опустошен – и этот побег не удался.
Так началась, по словам Хильде, «самая ужасная ночь в моей жизни». Она и Дзеноне просидели с Галеаццо в его камере весь вечер и всю долгую ночь. (Впоследствии немцы, подозревая, что перед смертью Галеаццо рассказал Дзеноне про местонахождение дневников, жестоко его допрашивали.)
Хильде и Дзеноне говорили о милосердии, все еще надеясь, что письма Эдды или любовь Муссолини к дочери могут что-то изменить. С наступлением ночи пятеро приговоренных подписали коллективное прошение о помиловании, которое должно было быть доставлено Муссолини. Конечно же, он не допустит, чтобы отца его внуков казнили. Галеаццо, слабый после неудавшегося отравления, отмахнулся: «Забудьте об этом прошении. Давайте поговорим о серьезных вещах. Когда вы вернетесь к людям, когда эта проклятая война закончится – а она скоро закончится, – не бросайте моих детей и жену: это единственное, что у меня есть. Эдда поддерживала меня как никогда». Как подозревали немцы, он говорил с Дзеноне и о дневниках: «Они отобрали у меня все, я нищий. Но есть одно сокровище, которое им не досталось и которым я дорожу больше всего: мой дневник, который сейчас в руках моей жены».
Единственным светлым моментом в этой мучительной ночи стало полученное уже перед рассветом подтверждение успешного побега Эдды. Незадолго до 6:00 начальник тюрьмы Серджио Олас принес из префектуры новости для Хильде: немецкая разведка получила доказательства того, что Эдда в Швейцарии и ей дали статус беженца. «Снова пришла эта немецкая фрау, – рассказывал Дзеноне, – и Чиано засветился от удовольствия, узнав новость». Они провели оставшиеся часы, разговаривая и читая Сенеку. Галеаццо перестал надеяться на чудо, а вскоре перестал и бояться.
И Муссолини, и мать Эдды, Ракеле, в эту ночь тоже не спали. Ракеле вспоминала, что всю ночь видела полоску света под дверью комнаты мужа и слышала, как он ходит из угла в угол. Яростное письмо Эдды, ее угрозы и слова о предательстве тревожили дуче. Нужно было не допустить, чтобы она опубликовала документы графа, ведь их обнародование повредит отношениям Муссолини с Гитлером. Но больше всего Муссолини волновало другое: он отчаянно хотел помириться со своей любимой дочерью. Эдда никогда не простила бы ему смерть Галеаццо.
В ту ночь Муссолини ждал, что ему принесут прошение о помиловании. 11 января, сразу после 1:00, он спросил у секретаря, есть ли какие-нибудь новости. Это породило слух о том, что дуче созвал заседание правительства, чтобы обсудить возможное помилование. Но информация не подтвердилась. Секретарь ответил, что никаких сообщений не поступало.
Получи Муссолини в тот момент прошение о помиловании, он, возможно, и подписал бы его. Его раздирали противоречивые чувства. Он позвонил генералу Карлу Вольфу, главе итальянского отделения СС, чтобы прозондировать тему помилования. Генерал Вольф ответил, что, согласно инструкциям Гитлера, этот вопрос является «исключительно и абсолютно внутренним делом Италии», но лукаво намекнул, что фюрер не верит, что у Муссолини хватит решимости привести приговор в исполнение. Муссолини это задело. «Повредит ли моей репутации в глазах фюрера отсрочка приговора?» – спросил он. «Да, и очень существенно», – ответил Вольф.
В этот момент Муссолини решил, что не станет вмешиваться. Или, может быть, станет… В любом случае еще есть время, чтобы обдумать лучший вариант действий. Он ожидал в любой момент получить прошение о помиловании и полагал, что тогда примет решение по существу. Но Муссолини не знал, что прошению, поданному несколько часов назад, не дали хода. Оно попало в руки министра Алессандро Паволини, непримиримого фашиста, и тот не собирался подвергать дуче такому искушению. Министр Паволини одобрял казнь Галеаццо и намеревался проследить, чтобы она прошла без каких-либо помех.
Звон монастырских колоколов сообщил Галеаццо и Хильде, что уже 6:00. На прошение о помиловании ответа не пришло. Галеаццо ожидал, что его расстреляют на рассвете. Солнце взошло в 7:30. Еще полчаса Хильде осмеливалась верить, что исполнение приговора отложили. В 8:00 надежды перечеркнул префект, подтвердивший, что казнь состоится.
Пятерых приговоренных везли по пустынным улицам к местному стрельбищу. Оно было расположено за городом, во дворе форта XIX в. в Сан-Проколо. Этим холодным и сырым утром Галеаццо всю дорогу проклинал вероломство своего тестя. Но, выйдя из тюремного фургона, он гордо поднял голову. Он не позволит им увидеть, как он умоляет или унижается. «Я не доставлю тем, кто желал моей смерти, удовольствия наблюдать, что я умираю как трус», – сказал он Дзеноне ночью, когда они читали Сенеку. Хильде плакала в коридоре крепости, отвернувшись к стене, и гладила золотые часы Галеаццо, которые надела в то утро. Во дворе немецкие журналисты толкались, занимая выгодные места и настраивая камеры, а солдаты расстрельной команды выстроились в два ряда: первый стрелял с колена, второй – стоя. Командовавший ими Никола Фурлотти, один из самых непримиримых врагов Галеаццо, спокойно расхаживал перед строем. Среди 20 с лишним свидетелей казни были начальник тюрьмы Серджио Олас, священник дон Киот и доктор Каретто, который должен был констатировать смерть осужденных.
Сразу после 9:00, когда Муссолини еще ждал прошения о помиловании, осужденным связали руки. Отец Киот сопроводил их на стрельбище, где перед земляным валом стояло пять хлипких деревянных стульев. Первым вывели де Боно, за ним – Чиано и потом – Маринелли, находившегося в полуобморочном состоянии – его пришлось тащить. Галеаццо, который еще чувствовал слабость после неудачной попытки самоубийства, слегка пошатывался. Он медленно снял плащ и шарф и попросил начальника тюрьмы проследить, чтобы вещи передали его сыну. Когда Чиано сел, ножки стула скользнули по мокрой земле, и он упал. Галеаццо подняли и вновь усадили. Солдат крепко привязал его к стулу. Осужденных за измену полагалось расстреливать в спину. Когда солдат попытался надеть Галеаццо повязку на глаза, тот гневно мотнул головой. Солдат пожал плечами. Граф может умереть, глядя на стену, если ему так хочется.
В наступившей тишине щелчки патронов в патронниках показались оглушительными. За мгновение до выстрелов де Боно с вызовом воскликнул: «Да здравствует Италия! Да здравствует дуче!» Маринелли в ужасе крикнул: «Не стреляйте!» Галеаццо промолчал.
Чиано в своей жизни видел – и делал – ужасные вещи. Он был свидетелем работы адской машины фашистских режимов, сеявших смерть по всей Европе, и был частью этой машины. В июле 1943 г. он попытался найти выход из сердца тьмы, когда отрекся от Муссолини и проголосовал за его смещение с поста. Галеаццо позаботился о том, чтобы дневники – его свидетельства – сохранились, заплатив за это высокую цену. И сейчас Галеаццо принял свое последнее решение. Он дернулся всем телом и повернул голову, чтобы посмотреть в глаза своим палачам. Этот страшный момент навсегда запечатлен на фотопленке. Возможно, горящий взгляд осужденного на смерть испугал его молодых палачей.
Де Боно повезло умереть мгновенно. Четверо остальных были только ранены. Галеаццо получил пять пуль в спину, но оставался в сознании. На лице офицера СС, наблюдавшего за казнью, читалось презрение к вопиющей некомпетентности итальянцев. «Выстрелы были произведены так неаккуратно, что раненые люди корчились на земле и кричали», – написал он в отчете. Расстрельная команда перезарядила винтовки, и спустя мгновение раздались новые выстрелы.
Еще одна пуля задела шею Галеаццо, кровь забила пульсирующим фонтаном. Из всех осужденных он последний был еще жив и стонал, лежа на земле. Солдаты не решались стрелять в третий раз. Доктор Каретто и Никола Фурлотти подошли к нему. Фурлотти нагнулся и выстрелил из револьвера Галеаццо в висок. Галеаццо еще жил. Фурлотти второй раз выстрелил в упор. Только после этого выстрела все было кончено.
Этот суд получит в истории Италии название processo di Verona – «Веронский процесс». Но те, кто наблюдал в то утро казнь, знали, что стали свидетелями убийства, а не правосудия.