Отношения между Эддой и Хильде нельзя было назвать дружескими, но и враждебными они не были. Обе женщины явно не доверяли друг другу. Хильде, хладнокровную и стратегически мыслящую, тревожило, что Эдда слишком импульсивная, слишком «итальянская». Горячность и бесстрашие Эдды уже создали массу проблем в Мюнхене. Эдда в свою очередь не до конца верила в мотивы немки. Хильде была агентом немецкой разведки, и не требовалось быть гением, чтобы догадаться, что ее задача – получить так необходимые немцам дневники. На чьей стороне она на самом деле? И что для нее важнее: Галеаццо или его дневники? Эти вопросы не давали Эдде покоя. Но к середине декабря у обеих женщин кончились варианты спасения Галеаццо, кроме одного, который Эдда сформулировала так: «…побег моего мужа в обмен на его блокноты».
Хильде, которую один из очевидцев описывал как «истинно германскую девушку с фарфоровой кожей», видела в этом обмене дневников на жизнь Галеаццо беспроигрышное решение проблемы, неразрешимой для нее самой. Ее миссией как агента было получить эти документы и передать их начальству. Иерархия командования в ее случае выглядела следующим образом: Харстер, Хёттль, Кальтенбруннер и на самом верху – Гиммлер. У этой четверки была общая цель – политическая смерть Риббентропа. Этот проект Галеаццо поддержал бы и сам, даже если его жизнь не висела бы на волоске. Но в остальном он не был солидарен с руководством Хильде – ведь оно желало помешать скандальной публикации дневников графа. Хильде по-прежнему намеревалась выполнить свой долг. Во время первой встречи с Галеаццо она все еще была членом НСДАП и майором СС.
Хильде стремилась успешно выполнить свою миссию. Но ее задание не включало ничего, что требовало бы пребывания Галеаццо в тюрьме. Показательный процесс был внутренним итальянским политическим фарсом, а не вопросом государственной безопасности Германии, и Хильде работала на Берлин, а не на Республику Сало. Не было в ее задании и ничего, что требовало бы казни Галеаццо, к которой, как она уже поняла, все шло. Кстати, Гитлер не особо верил, что Муссолини хватит мужества казнить отца своих внуков, хотя сам он, безусловно, казнил бы Галеаццо, будь граф немцем.
Хильде всю осень отправляла отчеты своим начальникам и готовила почву для операции по получению дневников и одновременному освобождению Галеаццо. Обмен можно было бы провести еще в сентябре, в Мюнхене, если бы Эдда не влезла со своей инициативой и не оповестила Гитлера. Эдда хорошо усвоила урок. Галеаццо намеревался опубликовать свои дневники уже после войны, чтобы поправить финансовое положение семьи (все их средства были конфискованы). Хильде проинформировала Хёттля, что Галеаццо, уже в тюрьме, принял меры, чтобы обеспечить в случае своей казни немедленную публикацию дневников через американское информационное агентство United Press International. Дневники были в руках друзей Галеаццо из дипкорпуса, готовых действовать. Это было смелое заявление и, возможно, не более чем дерзкий блеф, хотя в целом факты свидетельствуют о том, что в начале осени Эдда передала по крайней мере часть документов, либо оригиналы, либо копии, дипломатическим работникам. Блеф или нет, но цель Хильде, когда она сообщила об этом своему руководству, заключалась в том, чтобы устранить любой мотив для тихого избавления от Галеаццо до того, как будет обнаружено местонахождение дневников.
Зачем его убивать, убеждала она своих начальников. Он готов продать документы немцам, писала Хильде в отчетах. Все, чего хочет Галеаццо, – безопасный проезд для него и его семьи и достаточную для нормальной жизни сумму. «Фактически у нас два варианта, – писала она, – настаивать на его казни [или] заключить с ним соглашение. <…> Если мы хорошо заплатим за дневники и получим [от него] необходимые гарантии, мы сможем воспрепятствовать распространению такого рода пропаганды и получим ценную для нас информацию». Она заверила своих кураторов, что дневники, хотя и полны «забавных эпизодов [о Риббентропе], которые не всегда свидетельствуют о наличии у него интеллекта выше среднего», не содержат критики Гитлера или Гиммлера. Насмешки над Гитлером или Гиммлером поставили бы крест на сделке.
Куда бы отправился Галеаццо – это был щекотливый вопрос. Побег подразумевал пересечение сухопутной границы. Улететь в Испанию, а оттуда в Южную Америку больше не представлялось возможным. Сначала Хильде думала, что после обмена Галеаццо мог бы остаться в Третьем рейхе, и в первых обсуждениях плана даже фигурировал тайный вывоз в удаленное имение одного аристократа в Венгрии, симпатизирующего Чиано. Но Венгрия входила в состав Третьего рейха, и там Риббентроп, который бы наверняка пришел в бешенство, узнав о содержании дневников, мог легко достать Галеаццо. В конечном итоге решили, что Галеаццо должен бежать в Швейцарию.
К декабрю 1943 г. план в общих чертах – дневники в обмен на побег, организованный германской разведкой, – начал складываться. Хильде была посредником и главным архитектором плана. «Говорят, – позже писала Эдда, – что самым активным участником этой операции, организованной Кальтенбруннером и Гиммлером с целью свержения Риббентропа, была фрау Битц. Это верно».
В декабре, примерно в то же время, когда дети Чиано воссоединились с матерью, Хильде полетела в Берлин, чтобы напрямую обсудить предварительные условия обмена с Вильгельмом Хёттлем. Хёттль одобрил план. Он попросил Хильде подготовить официальный меморандум, который он мог представить Кальтенбруннеру, с подробным описанием «возможностей использования дневников Чиано для разоблачения недостатков Риббентропа». Хильде быстро представила меморандум и 9 декабря вернулась в Италию, чтобы дожидаться решения руководства. В этот день Эмилио и Эдда тайно отправили детей Чиано в Швейцарию.
Впоследствии Хильде говорила, что чувствовала к Галеаццо нечто «более сильное, чем простое сочувствие, что-то, что шло прямо из моего сердца». Она постоянно заходила к нему в камеру, часто оставаясь там надолго. Хильде влюбилась. Это все осложняло.
Хильде призналась Галеаццо, что она агент германской разведки, и Галеаццо, о чем не подозревало руководство Хильде, составлял для нее отчеты, отправлявшиеся в Берлин и Мюнхен. Они часами обсуждали, как лучше всего преподнести Кальтенбруннеру идею о том, что дневники стоят всех этих хлопот. Пока Галеаццо считался врагом итальянской фашистской партии, а не Третьего рейха, Хильде не приходилось выбирать между любовью и фатерландом. Каким-то образом в этот момент морального кризиса Хильде все еще надеялась сохранить нейтралитет.
Однако в Скальци определенную «недвусмысленность» в отношениях между Галеаццо и Хильде заметил не только дружелюбный тюремный охранник Марио. Их близость стала вызывать подозрения, и за две недели до Рождества пара решила с этим что-то делать. На досудебном слушании Галеаццо устроил целое представление, требуя, чтобы судья объяснил, «кто эта женщина, которую они ко мне приставили? Она постоянно у меня толчется. Утром готовит мне кофе и убирает у меня в камере, периодически надолго прерываясь, чтобы поговорить. Днем она опять приходит, приносит мне чай и остается поиграть в шахматы или шашки. Короче говоря, я не могу от нее избавиться. Она преследует меня словно тень». Судья довольно улыбался и явно был рад тому, как досаждает Галеаццо надзор немцев, который, надеялся судья, не ослабнет.
Друг Галеаццо Дзеноне Бениньи был в курсе их тайны, но не совсем понимал, как относиться к Хильде. Однако в декабре он пришел к выводу, что Хильде по меньшей мере «слегка влюблена» в Галеаццо. Дзеноне был одним из самых старых друзей Галеаццо – они подружились еще в школе в Ливорно. Во время своего восхождения к власти Галеаццо помогал Дзеноне устроиться на хорошие места в государственных структурах, включая пост своего помощника. Теперь Дзеноне оказался в тюрьме – во многом из-за этой дружбы. Не будучи членом Большого совета, он не имел никакого отношения к голосованию 24 июля. Тем не менее Дзеноне арестовали и на допросах с пристрастием интересовались, кому он верен – своим дружкам, таким как Галеаццо Чиано и Дино Гранди, или фашистской партии.
Проскользнув в камеру Галеаццо с помощью доброго Марио, который иногда позволял старым друзьям поговорить вечерами, Дзеноне был удивлен, застав в камере «хорошенькую, улыбающуюся молодую женщину <…> разговаривавшую с легким немецким акцентом, но на прекрасном итальянском».
– И кто эта женщина? – спросил Дзеноне, когда она ушла.
– Шпионка, – ответил Галеаццо, пожав плечами, – но ей можно доверять.
«Не считая фрау Битц, которая действовала из корыстных побуждений или, может, потому, что была слегка влюблена в Галеаццо, – писал позднее Дзеноне, – единственным человеком, пытавшимся смягчить положение Чиано» был дружелюбный охранник Марио Пеллегринотти.
Тем временем политический процесс продолжался. Все участники оказались втянуты в паутину интриг, особенно Галеаццо. Некоторые политические группировки в Вероне хотели убрать графа. И немецкий посол в Республике Сало, и итальянское отделение СС настаивали на продолжении судебного процесса. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что за возвращением графа в Италию стоял Риббентроп, который с нетерпением ждал казни своего врага. Дневники могли доставить Риббентропу проблемы, и если они исчезнут вместе с Галеаццо – прекрасно! С другой стороны, руководство Хильде, особенно Кальтенбруннер, нашло оскорбительной для себя идею политической казни Галеаццо какими-то итальянцами и очень не хотело, чтобы Риббентроп остался чистеньким. Это заставило СД и ее родственную структуру, гестапо, осторожно обсуждать секретную сделку по освобождению Галеаццо, столь настойчиво продвигаемую Хильде. Муссолини говорил то одно, то другое и явно не хотел давать окончательный ответ. Переговоры об освобождении требовали деликатного подхода.
Указ о помиловании за подписью Муссолини был очевидным решением проблемы. В середине декабря Эдда в последний раз отправилась на озеро Гарда, чтобы умолять отца о помиловании. Муссолини небрежно заверил ее, что Галеаццо вскоре окажется на свободе, но настаивал, что в данный момент он бессилен остановить судебный процесс. Возможно, Муссолини действительно не мог ничего сделать, чтобы помочь Чиано. Он и сам в известном смысле был политическим заключенным в своей вилле на берегу озера. Но более вероятно, что Муссолини просто взвешивал свое политическое выживание и жизнь Галеаццо. Что он мог предложить своей дочери? Галеаццо написал Эдде трогательное письмо. «Я подхожу к Рождеству, чувствуя себя очень несчастным, без [детей], без тебя», – писал он. Эдда хотела, чтобы отец разрешил ей увидеться с Галеаццо на Рождество. Муссолини обещал выполнить ее просьбу.
23 декабря Эдда написала мужу, упомянув про отцовское обещание. Они смогут устроить маленький праздник! «Откровенно говоря, бывают моменты, когда мне кажется, что я схожу с ума, – писала она. – Я грущу, я очень люблю тебя, и ты как никогда близок мне».
Галеаццо знал, что не стоит доверять тестю, и уже смирился с неизбежным. В ту же ночь, оставшись один после ухода Хильде, он написал три письма: итальянскому королю в изгнании Виктору Эммануилу III, британскому премьер-министру Уинстону Черчиллю и письмо-предисловие к дневникам, адресованное нам, его будущим читателям.
В письме королю Галеаццо назвал своего тестя единственным виновником трагедии, постигшей Италию. «Один человек, всего один», – писал он, нес ответственность за войну, которая разрушила страну.
Обращаясь к Черчиллю и ко всему миру за пределами Италии, Галеаццо возложил равную ответственность на Муссолини и немцев. «Я никогда не был соучастником Муссолини в этом преступлении против нашей страны и человечества, в этой войне, в которой он сражался бок о бок с немцами», – написал Чиано британскому премьер-министру. Галеаццо попытался объяснить, что увидел и познал адскую тьму и дневники – единственное искупление, которое он может получить. «Преступление, которое я готовлюсь искупить, – писал Галеаццо, – состоит в том, что я был свидетелем и испытывал отвращение к холодной, жестокой и циничной подготовке Гитлера и немцев к войне. Я был единственным иностранцем, который вблизи видел эту отвратительную банду, готовящуюся втянуть мир в кровавую войну. Сейчас, согласно закону бандитов, они собираются устранить опасного свидетеля». Галеаццо уже знал, что его казнят, но хотел, чтобы его дневники попали к Черчиллю.
Прежде всего Чиано желал объяснить Черчиллю и союзникам важность этих дневников, публикацией которых он был одержим и которые должны были стать его свидетельскими показаниями:
«Я поместил в безопасное место мои дневники и различные документы. Они убедительнее, чем я сам, доказывают преступления, совершенные людьми, с которыми впоследствии связала себя трагическая и ничтожная марионетка – Муссолини… Возможно, то, что я сегодня вам предлагаю, – это немного, но это немногое и моя жизнь – все, что я могу предложить. <…> Мое свидетельство должно быть обнародовано, чтобы мир мог узнать, возненавидеть и запомнить и чтобы те, кто будет судить нас в будущем, не остались в неведении о том, что в несчастье Италии виновен был не ее народ, но позорное поведение одного человека».
Нам, будущим читателям его дневников, Галеаццо написал: «Через несколько дней бутафорский трибунал объявит мне приговор, который уже вынес Муссолини <…> Я спокойно принимаю свою бесславную участь».
Галеаццо Чиано нес ответственность за многие преступления, но, насколько можно было судить по письмам, на каждом шагу боролся против вступления Италии в войну на стороне Гитлера. Чиано заплатил свободой – и, как он знал, жизнью – за то, что проголосовал за сепаратный мир и отстранение Муссолини от власти. Он надеялся, что дневники оправдают не только его, но – и это еще важнее – оправдают итальянский народ.
Письма представляли для немцев не меньший интерес, чем дневники. Насколько уверен был Галеаццо в том, что может доверять Хильде, показывает то, что на следующий день он отдал ей все три письма, поручив передать их Эдде. И Хильде добросовестно их передала.
Эдда немедленно отправила письма для короля и Черчилля в Швейцарию, попросив Массимо Маджистрати, итальянского посланника в Берне и мужа сестры Галеаццо, организовать их личное вручение адресатам. Письмо Галеаццо его будущим читателям она добавила к дневникам. Если Чиано пришел к моральному осознанию войны и в своем письме сделал неуверенные шаги к искуплению, то отношение Эдды к ситуации с письмом было очень личным: она просто хотела спасти мужа. Если немцы отпустят Галеаццо, они получат дневники вместе с письмом. Если немцы ее обманут, весь мир прочтет последнее, горькое обвинение Галеаццо.
Утро Рождества 1943 г. в Рамиоле было холодным и солнечным. Эмилио и Эдда отправились на армейском автомобиле в Верону, чтобы она смогла, как и обещала, навестить Галеаццо. Эдда скучала по детям, но была в хорошем настроении. По пути они остановились пообедать в маленьком ресторанчике, и во второй половине дня Эмилио высадил Эдду у ворот тюрьмы Скальци. Эдда была в красивом платье и несла корзину с подарками для Галеаццо – флакон его любимого одеколона, букет цветов и коробку конфет. В тюрьму ее не пустили. Ничего не поделаешь, бесстрастно объяснил охранник, это приказ Муссолини. Отец Эдды лично распорядился, чтобы ей не разрешили видеться с Галеаццо. Такое предательство стало сокрушительным ударом для нее.
Хильде вышла на холод и, как могла, постаралась объяснить Эдде, что ситуация еще хуже, чем той казалось, – немка и сама была потрясена. Муссолини решил, что процесс над Чиано нужно немедленно заканчивать. Утром Галеаццо приказали назначить своего адвоката. Казнь – сомнений в приговоре не оставалось – должна была состояться утром 28 декабря. Отец не хотел, чтобы Эдда терзала себя последним свиданием. Это бессмысленно, ведь она больше никогда не увидит Галеаццо. Так Муссолини поздравил ее с Рождеством.
Эдда рухнула на землю в истерике. Но ни слезы, ни проклятия не могли бы изменить решение Муссолини. Его даже не было в Вероне. Эмилио с помощью Хильде поспешно усадил Эдду в машину. Ему ничего не оставалось, кроме как отвезти Эдду назад в клинику, где ей дали успокоительное. Хильде не стала рассказывать Эдде о том, что́ больше всего тревожило ее в тот момент: накануне ночью трое пьяных немецких офицеров в сопровождении столь же пьяных проституток ворвались в тюрьму с требованием «показать им Чиано». Стоя у дверей его камеры, они размахивали пистолетами и осыпали его оскорблениями. Хильде, опасаясь, что следующей ночью Галеаццо могут подвергнуть пыткам и линчевать, отказалась покидать тюрьму даже на минуту. Когда Эмилио уехал, она вернулась в тюрьму с корзиной от Эдды. Увидев подарки от жены и поняв, что им отказали в последней встрече, Чиано закрыл лицо руками и заплакал.
Единственной надеждой теперь оставался побег из тюрьмы, который должны были организовать немцы. План по обмену дневников на свободу все еще находился в стадии разработки, но Хильде требовалось больше времени на подготовку операции. Решение Муссолини ускорить судебный процесс поставило все под угрозу. Хильде на ум пришел только один человек, который мог бы убедить Муссолини помиловать отца его внуков. Она решила написать любовнице дуче Кларе Петаччи и просить ее помешать казни. Клара, тронутая этой мольбой о помощи, сделала что могла, написав Муссолини: «Мой Бен, я провела ужасную, тревожную ночь. Кошмарные сны – кровь и развалины, какие-то люди, знакомые и незнакомые, появлялись, окутанные багровым туманом, и среди них был Чиано. Бен, спаси этого человека! Покажи итальянцам, что ты по-прежнему хозяин своим действиям. Может быть, тогда судьба будет к нам милосерднее». Сон Клары оказался вещим – судьба не будет милосерднее ни к ней, ни к Муссолини.
Всю долгую дорогу в Рамиолу Эдда плакала, прижавшись лицом к окну. Однако к тому времени, когда они с Эмилио вернулись в клинику, она уже взяла себя в руки. Если отец не уступит и Хильде не сможет помочь – план освобождения Галеаццо из тюрьмы, казалось, застопорился, времени оставалось все меньше, – то, видит бог, Эдда сама организует спасательную операцию. Она решила шантажировать отца и Гитлера. «Я поняла, – вспоминала Эдда, – что в Италии больше ничего нельзя было сделать и что мне нужно бежать из страны, чтобы разыграть мою последнюю карту – шантаж – на нейтральной территории».
Итак, она бежит с дневниками в Швейцарию, где скрывались ее дети, и оттуда, используя Эмилио в качестве посыльного, будет сама договариваться об освобождении Галеаццо. Времени оставалось очень мало. И если ее обманут, она заставит всех заплатить. Поздно вечером Эдда и Эмилио вернулись в клинику. Завтра, 26 декабря, должен был начаться суд над Галеаццо, с оглашением окончательного вердикта и вынесением приговора 28 декабря. Казнь, предположительно, состоится утром следующего дня, 29 декабря. Чтобы ее угрозы подействовали, Эдде необходимо добраться до швейцарской границы вовремя. Ехать надо было немедленно.
Также необходимо было принять стратегическое решение – какие из дневников взять. Эдда не смогла бы одна унести все огромное количество дневников и документов. Нужно было не только спрятать их, но и пересечь с ними охраняемую границу. Еще одна проблема заключалась в том, что часть бумаг Эдда взяла с собой, а другая часть оставалась спрятанной в Риме, в 500 км от Рамиолы.
Времени ехать в Рим и рыться в бумагах, спрятанных в банке за кирпичами, не было. Выбрав самые важные и компрометирующие блокноты из тех, что Эдда захватила с собой в клинику, Эмилио и Эдда рано утром на машине отправились в Комо, по пути сумев оторваться от агента гестапо – Эмилио не зря увлекался автогонками. Пара доставила бумаги Танино Пессине, обещавшему спрятать их недалеко от границы, где Эдда смогла бы их забрать перед переходом.
Некоторые источники осторожно утверждают, что Кристина Гранвиль участвовала в организации побега – она вместе с Делией ди Баньо встретила Эдду и Эмилио в квартире Пессины. Как минимум в одном докладе разведки говорится, что Эдда отдала Кристине копию предисловия Галеаццо к дневникам и разрешила ей сфотографировать документы, предназначенные для союзников. Даже если это правда, подтверждения нет – негативы никогда не были обнаружены. Хотя этим можно объяснить удивительное отсутствие интереса британской разведки к получению впоследствии документов Чиано. Пока не будет найдено личное дело Кристины Гранвиль военного времени, нельзя знать наверняка.
Эдда и Эмилио пробыли в Комо очень недолго и почти сразу отправились назад в Рамиолу. Никто не должен был заподозрить, что Эдда планирует побег. Ей нужно было продемонстрировать, что ночь она проводит в клинике. Танино Пессина тем временем согласился договориться со знакомым контрабандистом о помощи. Переночевав в Рамиоле, Эдда и Эмилио рано утром собирались поехать в Верону, чтобы встретиться с Хильде. После встречи она передаст Галеаццо, что Эдда бежит и собирается поставить ультиматум Гитлеру и своему отцу. Далее начиналась самая опасная часть плана: Эмилио, не останавливаясь, отвезет Эдду к швейцарской границе, где она заберет из тайника дневники и ночью 27 декабря покинет Италию. Затем Эдда будет шантажировать Гитлера.
Поначалу все шло гладко. Они вовремя выехали и к полудню были в Вероне, где собирались пообедать с Хильде, затем отправиться в Комо, а с наступлением темноты – к границе. Но в Вероне Эдда и Эмилио обнаружили, что Хильде решительно против их плана.