Утро началось около десяти, поздно даже для воскресенья. И мама спала, хотя обычно в это время уже снимала с плиты кофе. Так мы намаялись вчера в толкотне рынка – мои ноги гудели, что говорить о маминых.

К обеду ждали гостей, но я знал: и это воскресенье мелькнет скоротечно. Правда, вечером, без пяти пять, покажут мультики, американские, целый час. Все дети нашей необъятной страны ждали вечера воскресенья с утра понедельника. Как-то из-за рокировки в эшелонах власти «Утиные истории» заменили «Лебединым озером» – в тот час правительство навсегда лишилось голосов своего будущего электората.

Этих мультиков, этого часа блаженства мне остро не хватало. В будни, как мог, я восполнял недостаток нашим обычным бледным телевидением, но дневник стал пестреть красным, и после очередного урожая двоек мама приняла меры: каждое утро сматывала шнур антенны, чтобы он не дотягивался до гнезда телевизора, и пломбировала бумажным скотчем, какой был только у нее на работе; разлепить не удавалось – сразу рвался. Вернувшись домой, она снимала скотч, а утром клеила новый. Мама, мама, как здорово ты это придумала… но зачем ты потащила меня к себе на работу, где я украл с чужих столов весь скотч, до какого добрался? И я так понравился «девочкам» из вашего отдела – этим тетям-ягодкам с крашеными волосами. «Такой милый мальчик», – слышал я, сидя с карманами, набитыми мотками скотча.

Позавтракав, я не удержался, стал примерять все купленное накануне. Раз в год, в конце августа, перед началом учебы, мама одевала меня на рынке, вчера управились за день, вышли в восемь утра и в восемь вечера вернулись.

Продавщицы на рынке сплошь южанки, говор у них свой, округлый, и у каждой палка с крючком вроде удочки – снимать что-то с верхотуры. Мне представлялось, как покупатель плывет по узким рядам, а эти румяные рыбачки закидывают свои удочки и ждут, пока клюнет, отхлебывая чай из пластиковых стаканчиков.

Часть денег подкинул папа, остальное скопили. Все их мама разделила по трем карманам, на которые поставила молнии. Я бы не удивился, если б она и замочки туда повесила. У одной из ее «девочек» с работы вытащили все – после та припомнила умелую давку между прилавками и ругань пары мужичков, целая актерская труппа.

Лишь под вечер, часам к шести, я был укомплектован штанами и рубашками, и тогда же маме удалось провернуть главное. Весь август она корпела над старым джинсовым костюмом, скрывая поношенность модными нашивками, и теперь пристроила его за две цены в одну из лавок, где мы отоварились. Этих денег хватало на стиральную машинку «Малютка», в которой дед с бабушкой будут взбивать масло из сливок, чтобы не маяться часами ложкой, – деревенское ноу-хау.

К обеду обещала прийти мамина подруга с сыном, забрать старые, уже ненужные мне вещи, а до того будет застолье на кухне. Комнату оставили под примерочную.

Увидев, что я опять любуюсь новыми шмотками, мама потребовала убрать их в шкаф:

– Неудобно перед Светиком и Мишей, – и добавила вполголоса, будто те стояли рядом: – Миша вообще не хотел ехать, стесняется ужасно, еле уговорили. Тоже ножи собирает, покажешь ему свои.

Я покосился на коробку с моей коллекцией и от греха подальше спрятал в шкаф. Ножей скопилось аж двадцать девять – выкладывая их в ряд, чтобы любоваться, я приобщал один кухонный для круглого числа.

В полтретьего пропела птичка дверного звонка. Светик с Мишей принесли шарлотку и букет гвоздик – белых, пять штук. Мама терпеть не могла гвоздики, но виду не подала и сразу нашла вазу. Светик оказалась немногим выше меня, коротко стриженная, улыбчивая, и было видно, как ей неуютно. Миша робел еще больше – руку пожал крепко и сразу отступил, словно лишь помогал маме в ее постыдном деле.

– Поднять подняли, разбудить не разбудили, – попыталась обыграть мама, поскольку Миша и глаза прикрыл, вжавшись в угол у двери.

– Да… – вяло поддержала Светик, хотя было вовсе не «да».

Он пробудился, когда мама велела нам тащить стулья из комнаты в кухню. Попроси она его снести туда и всю остальную мебель, он с радостью взялся бы за дело. Но в комнате, оставшись одни, мы сразу обсудили главное:

– Сегодня мультики без пяти пять, – сказал Миша.

– Без десяти включим, мало ли.

– Правильно.

Он огляделся, упер взгляд в телевизор и печально подытожил:

– Ты тоже без приставки. Ходишь играть к друзьям?

Я кивнул, и мы стали еще ближе друг другу.

– А телик смотришь днем. – Миша бил без промашек и признался новым, поникшим тоном: – Мама выдумала антенну скотчем сматывать – не отлепишь, рвется сразу. Второй месяц уже.

Стало быть, они сообща додумались, а мы по одному мыкаемся. Но отдавать моток скотча было жалко, две штуки осталось, кто знает, когда пополню запас. Не придумал я, что ответить, да и не успел, поскольку с кухни позвала мама:

– Обед сам себя не съест!

На столе уже стояли казан с пловом и салат, но прежде чем сесть, Светик с Мишей еще раз сходили вымыть руки, и мама подивилась шепотом:

– Они же уже мыли?

Возле графина, полного ядовито-желтого «Зуко», белела тарелка с ломтиками сыра. Нас с Мишей усадили рядом, мы смущались, ели молча и управились с обедом неприлично быстро. Когда тишина с нашей половины стала навязчивой, мама не выдержала:

– Ну что вы немые как рыбы?! Покажи, как ты руку вокруг головы умеешь. Он такое может, – прибавила, обернувшись к Светику.

Я умел дотянуться правой рукой до правого уха, обернув ее вокруг шеи. Светик захлопала в ладоши, а Миша приблизился убедиться, зажал ли я мочку в пальцах, и с холодным лицом кивнул, словно регулярно оценивал красоту захвата уха через голову.

– А Миша шахматы вырезает! Козявочки такие, прелесть, – не удержалась Светик. – Ты их взял с собой?

Тот покачал головой.

– Ну почему, почему?! И ножики показал бы.

– Этот такой же, как бы лишнего не сделать. – Мама махнула в мою сторону.

Настенные часы отмерили полчетвертого, по циферблату держали круг римские цифры, на двух цепочках спускались еловые шишки под бронзу.

– Они бьют? – спросил Миша.

День шел на убыль, остывающее солнце коснулось полок стеллажа, и пыльные стекла кинули на стену блики. Улучив момент, мама вышла из-за стола, а вернулась с графином, красным доверху, и парой рюмок.

– Клюковка, – подмигнула она и напомнила нам с Мишей, кивнув на «Зуко»: – А вы пейте вашу химию.

– Только немножко, – испугалась Светик.

Припадая к рюмке, мама покосилась на меня: не дали мы им расслабиться. Светик тянула долго, точно пчела через хоботок, – опаска на ее лице держалась до последнего. Миша с тревогой наблюдал за мамой, точно та глотала кипяток.

– По деревне скучаю, сил нет. А в детстве только и думала, как сюда уехать, – тихо, будто по секрету, делилась мама.

– Подкоплю, поплывем с Мишкой по Волге, – мечтала Светик. – Третий год ему обещаю. Меня маленькую папа возил – это на всю жизнь. Стоишь на палубе, а берег мимо тебя, и чайки… наглые такие, еду с рук воруют.

– Я плавать не умею, – признался я на ухо Мише.

– Там шлюпки на борту и спасательные круги.

К четырем часам солнце пошло на убыль, свет краснел, туманился. Посмотрев на часы, мы с Мишей переглянулись и покинули стол. В комнате я неспешно предъявил игрушки, давно разжалованные из любимых, Миша без азарта осмотрел их, и тогда я достал коробку с ножами.

– Этим можно убить сразу, если в сердце. – Я взял мой любимый узкий клинок, самодельный, добытый через папиного приятеля – бутафора в театре.

– Главное – бить между ребрами, – прибавил Миша.

Он, конечно, побоялся взять свою коллекцию: мало ли кто я, да, не дай бог, что-то в пути посеет. Я бы свои не повез. Пока разглядывали мои сокровища, я уронил очередной нож. Миша рывком ухватил и порезался. Лизнув палец, он зажал его и спрятал за спину, так как пришла мама, а за ней хвостиком Светик – обе с розовыми, будто с мороза, лицами. Взялись перебирать вещи, но близилось время мультиков, Миша нервничал, а вместе с ним и я, словно одному мне уже ничего не показали бы.

Пока мы смотрели «Утиные истории», мама увела Светика на кухню: через зеркало прихожей я видел, как они сели на подоконник, снова разлили клюковку, и Светик молила жестами: «чуть-чуть». Еле слышно долетел ее голос:

– Правда?.. И давно вы?.. Как его зовут?..

И еще тише мамин:

– Артур…

Когда прощались в прихожей, мама раскраснелась, стояла без тапочек, терла ногой ногу. Шарлотку мы оставили себе, а остатки плова завернули Светику – принимая его, она выронила пакет и залилась смехом.

– Приезжайте в гости, – коротко объявил Миша, щеки вспыхнули, взгляд метался.

– Ой, обязательно, обязательно! – щебетали мамы.

Пока они обнимались, я улучил момент пожать ему руку и быстро сунул в нее моток скотча.

* * *

Когда мама подошла ко мне, я стоял у окна весь в мыслях, осадок на душе был такого сложного вкуса, что никак не удавалось его распробовать. Заговорила она неуверенно, соскальзывая с каждого слова, как с прибрежных камней; руки мяли одна другую.

– …Я ведь все вчера пересчитала… все сложила в конверт… когда с квитанциями возилась… то ли в тумбу, то ли в комод…

– О чем?

Она не слышала:

– Не помню куда… в комод или в тумбу. Но их все равно нигде нет.

– Кого?! – не выдержал я.

– Денег. Тех, что мы на рынке за костюм выручили, на стиральную машинку в деревню. Пропали деньги. – Она уперлась лбом в стекло, глядя на двор и не видя его, как минуту назад туда смотрел я.

– Думаешь, они взяли?

Я припомнил вчерашний вечер, после похода на рынок: после ужина, пока сидели у телевизора, мама подсчитывала квартплату, вся обложилась бумажками, и деньги эти там были, я их видел.

На улице с ревом пронеслась машина, голуби взмыли, покружили по двору и сели у помойки.

– И ты не помнишь, куда положила их?

– Говорю же – нигде нет. Можно подумать, у нас такие хоромы, что есть где прятать. Я еще удивилась, зачем они второй раз руки перед столом мыли. И Светик после еды ушла в прихожую, рылась в сумочке… сказала, за таблетками.

– Она запила их водой?

– Не помню.

Дойдя до кресла, мама упала в него со словами:

– Это как шустро надо управиться, чтоб мы не заметили.

Я встал у шкафа, перебрал свои игрушки, книжки, коробку с ножами; последние пересчитал трижды – двадцать девять, ничего не пропало.

– Во вторник в деревню надо звонить, бабушка ждет. Думала купить уже эту машинку, отправить… – Мама замолчала и прибавила: – В уме не укладывается.

Она глядела в стену, пальцы топтались по подлокотнику – посидела и встала. Не сговариваясь, мы взялись пересматривать квартиру метр за метром. Включили свет, и вечер надвинулся раньше времени. Паркет поскрипывал, скрипели ящики, под руками шелестела бумага. Стеллаж возвышался непричастно и гордо, книги наблюдали за нами, каждый корешок, – они знали, куда пропали деньги, а мы нет. И люстра, и алоэ на подоконнике, и фотографии, с которых я и мама, чуть моложе нас нынешних, глядели не моргая, – они знали, где деньги, а мы нет.

По десятому кругу мама твердила, как подсчитывала квартплату и сразу после, еще не убрав квитанции, уложила в отдельный конверт все, что полагалось на машинку.

– Даже на отправку хватало… в тумбочку, кажется… но, может, в комод…

И я шел отодвигать тумбочку, а после комод – в надежде, что конверт сполз в щель и лежит на мягкой пыли тихо, как холоднокровное, – но ничего не находил.

– Представь, куда бы ты их положила сейчас? – допустил я, и мама морщила лоб и разводила руками.

В шкафу я проверил карманы пальто и курток, облазил ящики в ванной, все кухонные полки. Мама заглянула под ковер, под скатерть и даже в холодильник, откуда взяла помидор и съела без аппетита. Умаявшись, она плюхнулась на диван, хмель из нее вышел, румянец поблек, только мочки горели, которые она без конца терла – верный признак, что места себе не находит.

– Зачем они второй раз мыли руки?

Я слонялся от окна до стены, и казалось, что расстояние между ними все меньше.

– Как тебе этот Миша? Такой молчун, – с надеждой спросила мама.

Вспомнилось, как он порезался ножом, как лизнул палец и надолго зажал, чтоб остановить кровь; словом никому не обмолвился.

– Может, он взял? Я поговорю со Светиком – по-доброму, а она с ним.

Я неуверенно пожал плечами, и Миша кивнул мне хмуро из свежего, еще цветного воспоминания.

– Надо ромашки выпить, успокоиться. – И мама без надежды прибавила: – Нет, он хороший мальчик. Не понимаю, ничего не понимаю. И Светик за столом как будто глаза уводила. Позвонить ей? Они уже вернулись, больше часа прошло.

Солнце спустилось в дебри алоэ на подоконнике и светило оттуда, будто сквозь джунгли.

– Нет, займу. Купим эту машинку, купим.

Зазвонил телефон, мама кинулась к нему – может, одумались… может, случайно прихватили… Нет, ошиблись номером, просили прощения. В который раз я оживлял в памяти слова Миши, интонации, оттенки – пробовал их на прочность, нагнетал недоверие. Хоть бы немного подлости в нем нашлось, но вспоминалось, как мы носили стулья, как он стеснялся мерить штаны, как обвил руками колени, пока шли мультики.

– Без толку звонить, не пойман – не вор, – устало признала мама.

Далеко внизу, во дворе, березы суетились, словно продрогли на ветру – еще летнем, сухом и теплом. Ветер задувал через форточку.

– Да, теперь они сплавают по Волге. – Мама потерла руки и вдруг не выдержала, встала. – Нет, позвоню. Не дело так оставлять. Нельзя, нельзя.

Прихрамывая от усталости, она двинулась в коридор, затрещал диск телефона. Прижав трубку плечом к уху, мама держала записную книжку и рывками набирала номер. От меня она отвернулась, но к последней, седьмой цифре я успел подскочить и вжать клавишу отбоя. Решили отложить, прогуляться, вернуться и поискать еще, хотя уже негде было. Дожидаясь, пока мама обуется, я оглядел комнату: гвоздики белели в вазе, часы тикали, будь они неладны, – они знали, где деньги, а мы нет.

Стоило бы пойти в парк, но мы привычно двинулись к магазинам, откуда народ возвращался с сумками, – так же, домой, а не из дома, должны были идти мы, но сегодня все происходило неправильно. Я глядел в лица встречных и отводил глаза, будто извиняясь за непрошеные взгляды.

В витринах ларьков обжились сигареты и пиво, шоколадки, жвачки, презервативы. Прямо к стеклу клеили на скотч воблу – ближе к пиву. Поперек дороги вытянулся алый баннер какой-то новорожденной фирмы, точно призыв к революции. Ярче всего горел плакат у магазина видеоигр с рекламой «Денди», без которой мы с Мишей так горевали; слоган гласил: «Денди – новая реальность», только угол отклеился и первое слово не читалось.

И снова, как когда-то после моей гастроскопии, мы потерялись в этой «новой реальности», в этом воскресенье, в сомнениях насчет Светика с Мишей. Шли и не знали, не понимали, куда идти, зачем, где искать этот злосчастный конверт, а главное – звонить или нет… и мы шагали молча и не могли придумать ничего лучше.

Вскоре мы прошли мимо универмага, и мама глянула на его окна – там продавали стиральную машинку по взбиванию сливок для бабушки с дедом. «Купим, купим… – с хрустом, как следы на снегу, промялось в мыслях. – Не пойман – не вор…»

Рынок уже отгудел, прилавки накрывали брезентом. По сырой помойке разбрелись темные, как тени, бабушки. Крайним стоял прилавок с весами, пахло рыбой, на чаше поблескивала чешуя, а снизу красовался лист с заманчивым «Куплю доллары».

Когда вернулись домой, от солнца осталось ржавое пятно за полосой новостроек. Тонкие марлевые облака процеживали в небе редкие звезды. Не придумав никакого дела, я отправился мыть посуду. Обычно меня было не загнать к раковине, но мама так поникла, что хотелось помочь хоть чем-то. Ложки и вилки ощетинились из миски салата, сдавались одна за другой, переходили в лагерь чистой посуды, я тер их и слушал, не звонит ли мама, – специально оставил дверь открытой. Тарелки выскальзывали, уже вторая чудом не разбилась, а я шарил в уме по углам квартиры: «Где они могут лежать? Может, в мусоре? Мы смотрели мусорное ведро?»

Новая тарелка скользнула назад в раковину, захотелось разбить ее, и я представил: как в замедленном кино, она полетела бы вниз космическим телом, не спеша пошла трещинами от соприкосновения с полом и расползлась по нему ленивыми осколками. Зачарованный этой короткометражкой, я достал из воды тарелку, но вздрогнул и снова выронил.

– Нашла! Нашла! – летело из коридора под торопливые шаги.

Запыхавшись, багровая и босая, мама вошла в кухню с конвертом в руке, швырнула его на стол и без всякого удовольствия рассмеялась – плечи подрагивали, точно она плакала.

– Ты представляешь – в папке с квитанциями! Я все вместе туда уложила. Прям на столе папка лежала, посередине!

Мама упала на стул, просидела минуту, глядя то в окно, то на руки – и ни того ни другого не замечая. Громко тикали часы.

Вечером мы вышли на балкон с остатками шарлотки. В слабых огнях далеко за домами горел шпиль телебашни. Лавки опустели, фонари освещали пустую улицу и пустой тротуар, крошечный кот прогуливался вдоль стены, вынюхивая асфальт.

– В гости съездим к ним обязательно, – заверила мама, не сводя взгляда с остывающих крыш.

Она отпила чая, поежилась, будто проглотила кусок льда. Подобрав пальцем крошки шарлотки, поднесла их ко рту, но в последний момент замерла, стряхнула и сказала на выдохе:

– Таких бы дров наломали. Точно говорят – бог отвел.