Весна пришла незаметно – обычно топчется на пороге апреля и только в мае шагнет ближе, но эта была ранней. Проснувшись, я поспешил намолоть маме кофе. Пока завтракали, она напомнила, что до обеда надо вымыть окна – потом приедет дядя Толя и будет некогда. Он возвращался один, с победой, и обещал гостить неделю.

На перроне я увидел его издали. С большущей поседевшей бородой, он шел, закинув одну сумку за спину, а другую нес в руке и кренился под ее тяжестью. На дяде Толе были те же сто одежек, что и осенью, только поверх всего красовалась дубленка с меховым воротником и на ногах сияли белые кроссовки. Он шагал не спеша, по-хозяйски и так же без спешки поглядывал вокруг, будто примеряясь: влезет в его сумку вокзальная башня или нет?

Дома он украсил стол высокой молочно-белой бутылкой ликера с пальмами на этикетке. Выпили за приезд, мама еле пригубила и весь вечер избегала даже смотреть на свою рюмку. Пока варился борщ, дядя Толя сбрил бороду и теперь выглядел похудевшим, выбеленным, но в глазах сияла веселая злоба. Денег привез, должно быть, миллионы – я стеснялся спрашивать, и мама настрого запретила. Дядя Толя допросился у нее разрешения курить на кухне, сел на подоконник, вытянул вдоль него ногу и оглядывал двор с чередой проржавевших за зиму гаражей и иглу телебашни на горизонте. После принялся разбирать сумки и одной из первых извлек связку кореньев вроде женьшеня, которые думал продать в столице. Многие работяги везли их, рассчитывая на хорошую сделку.

Следующим вечером мы отправились с ним вдвоем в видеозал смотреть «Терминатора». Взяв пару пива, дядя Толя прикончил его в полчаса и зевал до конца сеанса. Когда вышли, на улице смеркалось. Я захлебывался от эмоций, а он скучал, хотел подышать, и мы отправились домой, огибая весь район. Он шел и принюхивался – все ему пахло иначе, дразнило, не подпускало, словно в придачу к деньгам требовалось тайное слово, которого дядя Толя не знал. В оставшиеся дни он жадно скупал технику и шмотье, избегая рынка и маминых речей с ее извечной экономией. Отдельную сумку отвел под подарки и дюжину бутылок бальзама Биттнера для бабушки.

Коренья с севера мама никуда не пристроила. Выяснилось, что это непросто, нужны сертификаты, нужно ждать, а дядя Толя уже считал прибыль. Настроение у него испортилось, и с тех пор все ее предложения он принимал в штыки. Лишь за день до отъезда прогулялся по рынку. Мама хотела показать, как лихо там улетает товар: пригнать бы партию тех же джинсов и сбыть. Но груды тряпок на прилавках, толкотня и молдавский говор не впечатлили дядю Толю.

На вокзале, прощаясь у дверей вагона, он обещал звонить, обещал доехать до бабушки, а к нам нагрянуть через год, если карта ляжет. Краснолицый, уже захмелевший на дорожку, он обнял меня, чмокнул и оцарапал щетиной. Мне казалось, он настолько богаче нас, что эту разницу не восполнить. И видеомагнитофон с музыкальным центром, так и не распечатанные, которые неделю стояли в нашей прихожей, стали для меня почти живыми, почти родней.

В опустевшей квартире мы с мамой прибрались и вспомнили, что так и не вымыли окна. Теперь почему-то нам обоим это далось легко и просто, словно сил прибавилось.

Ближе к ночи я позвонил папе, уже не на вахту, поскольку и его, и других физиков-ядерщиков из сторожей уволили. В начале весны склад ограбили, вор беспрепятственно прошел линию защиты из доцентов и кандидатов наук и прихватил все, что смог унести один не озабоченный спешкой человек. Это была смена папиного коллеги – он тоже часами болтал по телефону с дочкой.