Февральское солнце слепило, снег хрустел. Вернувшись из школы, я нашел в ящике извещение о телеграмме и дозвонился до почты, где сообщили, что телеграмма с Севера и речь о деньгах. Решил сообщить маме, звонить ей на работу полагалось в крайнем случае, – она выслушала, догадалась, что дядя Толя наконец заработал и прислал немного, как обещал.

Я поел наскоро, ушел гулять и, хоть было холодно, добрел до видеозала на краю парка: в окне виднелись три ряда стульев перед телевизором. Расписание висело то же, что всю неделю: «Полет навигатора», «Доспехи бога», «Рокки-3» и «Горячая жевательная резинка», куда пускали только взрослых. На фильм отводилось два часа, стоило удовольствие – рубль. Я выпрашивал у мамы эти рубли и знал весь репертуар, из-за чего поездка дяди Толи на прииск рисовалась приключением в духе голливудского Клондайка. Оттуда он должен был вернуться с новой женой, шрамом на щеке и мешочком денег, чтобы организовать у себя в глубинке что-то вроде Америки с местным колоритом.

Из парка я вышел к рынку. Мама ходила сюда со своими весами – недоверие всех ко всем было общепринятым. Несмотря на старания, она регулярно приносила домой пару гнилых картошек, запрятанных поглубже. В сердце рынка торговали шмотками, кое-где джинсу разбавляли палатки с видеокассетами – тут работал маленький телевизор, у которого толпилась детвора, тоже своего рода видеозал.

Уже на периферии рынка, последней линией обороны, тянулись ряды бабулек, укутанных в платки, точно стога сена. Разложив на газетах что не жалко, они притаптывали, и я не понимал, как можно вытерпеть целый день на холоде, – я полагал, у них есть некий способ переносить непогоду, какое-то наработанное годами умение.

У последней палатки гремела «Фаина», рядом на ящике сидела девочка лет шести в валенках, с гармошкой и пакетом для мелочи: хмурилась, как все усердные дети, пытаясь подобрать ноты. Я прошел мимо и навсегда возненавидел группу «На-На».

Маму застал в дверях – она отпросилась с работы забежать на почту пораньше. Денег дядя Толя не отправил, а просил выслать, и она ходила перевести, сколько могла. Ближе к вечеру нажарила семечек, по телику опять крутили что-то французское, сидела молча. С недавних пор мама нашла халтуру: шила платья для кукол, в моей комнате росли их стопки, доходило до нескольких сотен, и выглядел этот склад лилипутской одежки жутко. В последние месяцы мама принимала какую-то добавку для общей бодрости, запивая ее на ночь стопкой амаретто.

Пока она отходила ко сну, я прихватил фломастеры, полотенце с кухни и позвонил папе. Он и несколько его коллег по институту устроились ночными сторожами на подмосковную базу и посменно несли вахту. Папа выдал мне график дежурств, и я звонил в начале ночи поболтать. Разговоры тянулись долго, и, чтобы руки были свободны, я приматывал телефонную трубку к голове полотенцем.