Когда Никита дочитал рассказ, за окнами автобуса стояла темень, и всеми цветами в ней горели витрины, фонари, фары. На дороге свободного места не было, вечерние машинки ползли впритирку. Народу в салоне прибавилось, лица уткнулись в телефоны и качались, освещенные холодком экранов. Впереди, на углу перекрестка, аленьким цветочком горело «М».

Без минуты десять затормозили у остановки. Спокойно в целом доехали, а могли бы постоять в пробке, подождать проезда кортежа – но нет, обошлось без форс-мажоров… потому что и так, на холостом ходу обстоятельств, Никита не успевал к регистрации. Час остался. На экспресс ехать поздно: он в десять отходит, а дорога до аэропорта стояла, всю ее навигатор прочертил красным – если б такси и приехало, то без толку.

С усталым шипением двери автобуса распахнулись против урны, полной доверху и дымящейся от чьего-то бычка. Нестерпимо воняло гарью. На горячих, кипяченых ногах Никита вышел из автобуса и подумал, что дай ему кто сигарету – вторую на сегодня, – он бы не отказался. Сначала позвонил бы Тане, потом закурил. Как же не хотелось лезть под землю… тянуло подышать, размять кости, походить кругами, сделать что-то – не пойми что, а уж после сдаваться – звонить, объяснять, оправдываться и топать к метро.

Он отошел от тлеющей урны, вдохнул глубоко. Только не в метро, только не в метро… На ходу вытер о грудь вспотевшие руки, поглядел на слепое небо, отказавшее ему в удаче, полез за мобильным, и тут его окликнули:

– Далеко намылился?

У обочины, облокотившись на руль мотоцикла – под фонарем, чтобы дым сигареты летел красиво, – стоял Серёга.

– Хороший кофе на вид должен быть как моторное масло.

Серёга смял стаканчик, обычно он скатывал из них шарики. Такие же Никита лепил из фольги от шоколада. От урны на остановке валили клубы дыма – Серёга наслаждался зрелищем, глаза блестели, и голос показался таким же зачарованным:

– Успеем, можно. Попробовать точно надо.

Затяжные майские дожди отложили сезон покатушек. Только сегодня Серёга отправился в гараж распаковывать байк, или мот – словечек хватало. Шел и не мог оклематься от вчерашних посиделок в том же гараже, мечтал о бутылке пива, шарил по карманам в поисках сигарет. Мобильный, как назло, садился, а в телегу написал не кто-нибудь – Никита! Год молчал, уму непостижимо… обиженка. Серёга аж проснулся и ясно понял, что колдовать с железом сегодня не в форме, а хорошо бы встретиться с Никитой – тот дозрел. На этом телефон сдох.

Вдобавок предстояла целая эпопея, поскольку прошлой осенью мот был разобран до винтика в поисках совершенства, а собирать его Серёга отложил уже на следующий год – на этот сезон, на сегодня. Вчера он наведался в гараж осмотреться и на завтра планировал приступить к работам. Но осмотр затянулся, поскольку в гараж нагрянули другие мотоциклетные «Серёги», тоже решившие проведать свои моты. Натрескались, конечно.

Сегодня он проснулся часа в три пополудни, еще пару раскачивался, выпаивал себя чаем. К вечеру добрел до гаражей – с севшим мобильным, с похмельем, без курева. Дверь ворот мучительно скрипела – Серёга отворил ее, ногой оттеснил в угол вчерашние бутылки, нашел пачку «Честера» и закурил вопреки тошноте. Вскоре стали подтягиваться дружки – один порыскал, дал зарядку для мобилы. Вспомнили вчерашнее, поржали.

Прочитав сообщение Никиты – последнее, развернутое, – Серёга прикинул маршрут и время. Шанс как будто был. Метро там у кладбища одно, туда и надо мчать. Трасса до аэропорта будет красная, но только не для двух колес.

– Парни, спасайте – срочняк нужен мот, – обратился Серёга к Серёгам.

– Докурю, поедем.

Никита покосился на сигарету в пальцах Серёги и поспешил отвести взгляд, умоляя себя: «Нет! Только если надо будет звонить Тане и объясняться!» Курить хотелось нестерпимо. Мимо прошли девочки с вейпами, благоухая корицей и яблоком, и Никита подумал вслух:

– Скоро вейпы будут сразу со вкусом шарлотки.

– Мы мелкие курили сигареты и не выебывались, – упростил Серёга.

Стаканчик кофе в его руке уже стал шариком, сигареты осталось на две тяжки. По дороге проехал огромный, в лампочках, как пароход, белоснежный мотоцикл – на всю улицу из него гремела Апина с ее бессмертным «Бухгалтером». Завидев на обочине наш байк, водила приветственно посигналил и показал козу.

– Кровать двухколесная, – буркнул Серёга, провожая взглядом «пароход», затушил бычок, и только тут Никита приметил коляску у их мотоцикла, по виду очень древнего. Прочитав в лице Никиты вопрос, Серёга усмехнулся: – Я смотрю, ты наблюдательный, как все писатели. У Жука это железо выпросил.

«Жук очередной», – отметил Никита и кивнул, дескать, знаем, помним.

– Единственный вариант был. Остальные тока вылезают из спячки, а этот верблюд на ходу. – И Серёга похлопал по коляске: – Это горб.

– Он, вообще, как в плане пробок? Там трасса красная.

– О маневренности речи нет. В межрядье ты на нем не полезешь, мот с коляской в ширину, как какой-нибудь «Дэу-Матиз». Но там рядом грунтовки – это наш шанс, будем откручивать на все бабки. – Серёга потер руки и заметил напоследок: – Кстати, еще момент: при правом повороте коляска поднимается, можно перевернуться. Так что балансируй.

Сардонический хохот.

Серёга походил вокруг «верблюда», попинал колеса, посмотрел на них пристально. Натягивая перчатки, вспомнил что-то, заулыбался:

– Посидели вчера с парнями. Жук нарезался, еле доковылял сегодня. Короче, он вчера бочку прикатил – распилили ее пополам, задолбались порядком, стенка – сантиметр стали. Спалили в ней все говно из гаражей, реально тонны хлама. Ночь торчали там, а жара у огня лютая, утром, пьяные, с голыми жопами, прыгали через эти бочки. Вот было жогово!

– Зови меня в следующий раз.

– Я-то позову – ты доедь.

Сходив к урне, Серёга скормил ей бумажный шарик и вернулся.

– Зеркало у Жука скрутили. Уроды! Убивал бы этих мудаков. – Он погладил руль, где полагалось расти второму зеркалу, завел двигатель, еще раз тщательно оглядел «верблюда». Присел у передней вилки, чуть не носом залез в колодку и спросил оттуда:

– Чё как у бати?

Вопрос не требовал ответа. Никита кивнул, Серёга принял молча и сменил тему:

– Червяки эти уродские повылазили сегодня. Хорошо я дрых. Помнишь, года два назад мы гулять пошли после покатушек и они обложили нас. Как сейчас помню это мерзкое чавканье. – Серёга поежился. Пару лет назад в подмосковном лесу он придавил сапогом гадюку и держал, пока не насмотрелся, но червяки были выше его сил. – Мы ж на детской площадке тогда зависли?

– Да, ты про «Кон-Тики» рассказывал.

– Хейердал – крутой мужик. Только ты путаешь. Я говорил о Бьюике Дэвиде Данбаре. Другой крутой мужик, которому повезло меньше: свою марку создал, заводы, сорок пять миллионов тачек гоняет по миру с его фамилией на радиаторе – и кончил жизнь сторожем на собственном заводе. Нищета, рак кишечника.

Урну у остановки уже тушили. Подъехал автобус, из него гурьбой повалили дети – мимо пожарища, улюлюкая.

– Чё они такие довольные? – подивился Никита.

– Каникулы. Школа эта поганая кончилась. Ненавидел ее, скворечник убогий. Всегда хотелось сбежать оттуда и не возвращаться.

Серёга поднял воротник, достал шлем, и тут Никита зачем-то признался:

– Я уволился сегодня.

– Тю… Чё – день итогов?

– Не знаю. Ощущение, будто не я это решаю.

– Знакомое. – В шлеме Серёга напоминал огромного черного муравья. – Никит, я сам не знаю, чё со мной происходит. Лежал тут давеча тюленем, тело ломит – каждую, сука, мышцу. На нурофене выжил. Это тревожность. Не вывозим. Каждый день такие новости, что впору калаш покупать. Я иногда просыпаюсь ночью – трясусь, аж зубы стучат. Если будет большая война, а все к тому…

Дальше он не нашел слов, склонился над коляской, порыскал и достал второй шлем.

– Я похож на большого муравья? – спросил Никита, протиснув голову в него.

– Ты похож на Никиту в шлеме. Это накинь.

Серёга протянул старую дубовую кожанку – почти латы. Было подозрение, что, если сильно согнуть руку, кожа на локте треснет. Коляска оказалась вполне просторной, места ногам хватало.

– Упаковался? – Серёга положил руки на руль, повернулся. Глаз его за стеклом видно не было, лишь огни в отражении.

– Вроде да. Ты будешь гнать? Ты все-таки аккуратнее.

Серёга выдержал паузу и, как дед внуку, со значением поведал:

– Никогда не летай быстрее своего ангела-хранителя.

«Знаю я их, твари те еще», – вздохнул Никита.

Через шлем гул мотора долетал еле-еле, висел позади в расфокусе. Казалось, байк стоит на месте, а все вокруг летит навстречу – дорога, машины, мачты фонарей, – и ручкой газа Серёга поддает им скорости. Вдали сияло колесо обозрения не больше обручального, выросло на глазах, ушло по правую руку. Фары делили дорогу на красную с белой. «Удаляющиеся рубины, приближающиеся бриллианты», – вспомнил Никита и легонько, спрятав руки, поаплодировал Набокову.

По коляске летели блики, она дребезжала, шлем провонял старьем. Ветер на скорости не щадил – только кожанка и спасала. Пара жуков уже украсила лобовое кляксами. Но самым чудным было то, что все, кто ехали вокруг в легковушках, сидели выше Никиты, будто взрослые, а он ребенком глядел снизу. Забытое чувство.

«Экзистенциальное», – подсказали ангелы.

«Пони ваши спят? Где их волшебное покровительство?» – бросил Никита.

«Они же дети, – отвечали ангелы, – они рано ложатся».

Разметка слилась в линию.

На секунду Серёга повернул голову и показал большой палец. Никита ответил тем же – зеркальные нейроны. Минут десять ехали по трассе, пока впереди не наметились плотной кладкой огни рубинов, и Серёга пристроился на съезд. Пять мучительных минут стояли. Вдали искристой нитью ползла электричка-экспресс. Успей на нее Никита – мог бы на что-то рассчитывать.

– Твоя. – Серёга указал на нее пальцем.

Съехали, и вскоре дорога сменилась грунтовкой – разбитой, жеваной, – она тянулась вдоль трассы то приближаясь, то огибая пруд или поле. Когда впереди наметилась промзона, трасса и вовсе ушла из виду, одна за другой стали подниматься трубы отопительных станций – гиганты, мельницы Дон Кихота. Из каждой валили кубические километры пара.

От грунтовки коляску трясло, задница скакала по сидушке, отбилась напрочь. В лобовое летели камни, кругом кипел мрак, и все жалось от него в середку, в дрожащее пятно света фары.

«Белый глаз», – вспомнил Никита, когда луна украсила небо.

Снова, как по пути на кладбище, тянулись фермы и трущобы строительных рынков. Дым вечера отступал в поля, ночь сгущалась, пруды стелили по земле звездное небо. Опять подступила трасса, тонким заревом по ней горели бесконечные фары – вся стояла битком. А «верблюд» то поднимался на горку, то нырял с нее, поднимался, нырял – и больше не было аэропорта, спешки, Тани, банкоматов и роботов с писюнами, были три холма от автобусной станции до деревни – голубой «Иж» несся по ним: дед за рулем, мама сзади, Никита в коляске.

Когда выскочили на трассу, уже пустую в конце пути, и мчали по ней, аэропорт сиял впереди хрустальный, а в небе места не было от огней самолетов. При взгляде на них Никита думал об астероидах в созвездии Кита: такие же, наверно, красивые, так же разноцветно мигают – убивают все на своем пути, но красивые и цветные…

…И Валентин Варламович советовал все важное в тексте наделять полярными свойствами. Стоит на столе чашка, новенькая, блестит – дайте по ней трещину. Приехала в гости тетка, мировая добродетель вроде Мэри Поппинс, – пусть поскандалит.

– Богаче палитра. – И Валентин Варламович обозначал ее руками, невидимую, округлую.

Никита опустил взгляд, полез за телефоном, за наушниками – пришлось на ходу снять шлем, опять натягивать и бороться с тряской, пока загружал в говорилку очередной рассказ. Назывался он вызывающе: «Отстой». А. Ливенцов чувствовал себя раскованно, позволял себе что-то – хотелось верить, сам понимает что. Текст был самый крупный в подборке. «Самый крупный отстой. Что вы думаете о таких названиях, ангелы? – молча осведомился Никита. – И что о таких названиях думает Валентин Варламович?»

Фонари вставали парами и уходили за спину. Серёга прибавил газ. Рядом катили легковушки, за их окнами, вверху, мелькали лица, и Никиту снова одолела его экзистенциальная щекотка – снова он сидел ниже всех, как школьник за партой.