Из метро Никита поднялся без пяти шесть. Когда встал на кассу в магазине, часы отмерили шесть ноль пять. На встречу с папой он неизменно покупал черешен, лучших, почти черных, и сушки, много сушек. Такси нашлось быстро, но плутало по развязке минут двадцать, водитель, наверно, проклял Никиту. Приехал умеренно молчаливый, мурлыкал под радио, спросил, не мешает ли музыка.

– Не мешает. – Никита влез на заднее сиденье, раскрыл рюкзак, проверил, не помялась ли черешня.

Опять кружили на развязке, пока не выскочили на МКАД, – долго, томительно, маленькая бесконечность минут.

«Дошли», – отчиталась Таня насчет денег. Кирилл обрадовал рисунком очередного робота, значит, сел за фломастеры – стало быть, полегчало. В паху железяки повисли мужские гениталии, разноцветные.

Серёга молчал, одна галочка, серая – даже не залезал в телегу. Типичный Серёга.

Вдоль МКАД тянулась стройка – монолиты человейников, а за ними до горизонта массив леса в пыльной дымке, точно главный архитектор уже примерялся, как эти просторы будут смотреться в бетоне. Пока ехал к папе, Никита никогда не мог ни читать ничего, ни смотреть, ни слушать; даже думалось с трудом, урывками.

Спустившись с МКАД, такси покатило прочь от города. Мачты ЛЭП – исполинские ярко-синие – шагали одна за другой в подступающий вечер. На радио музыку сменило ток-шоу, тему обозначили остро – сексуальное воспитание детей, и таксист поспешил переключить волну.

За окном уже блестел пруд: тут камыша было несравнимо больше, чем утром в Сокольниках, и воды налито щедро. Папа в таких прудах запросто плавал, скинет все на берегу – и вперед баттерфляем. После пруда тянулся бесконечный строительный рынок, какие-то фермы и снова человейники, снова вышки ЛЭП в широком шаге… Когда машина высадила Никиту у кладбища, часы насчитали полвосьмого. Полчаса как оно закрылось, но была калитка, если пройти вдоль ограды, а местный персонал не так рьяно следил за графиком – просили не засиживаться, но и прочь не гнали.

Таксист разговорился напоследок. Никита слушал его вполуха и так же, не вдаваясь, отвечал. Попрощавшись и пожелав хорошего вечера, он вылез из машины и услышал, прежде чем захлопнуть дверь:

– Знаешь, брат, какое слово мне всегда помогало? Это слово «нет». Запомни. Лучшее, отвечаю.

Водила засмеялся, и Никита поддержал ухмылкой – бестолковые зеркальные нейроны. На том простились. Кладбище обступили заросли – то ли низкие деревья, то ли высокие кусты. Ветки перегибались через забор и клонились к крестам большими неподвижными руками.

Первым делом Никита стянул проволокой угол оградки на могиле, железо заржавело и разошлось. После воевал с сорняком – тот на кладбище живет в полную силу. Солнце садилось и остывало, все на кладбище желтело вместе с ним, и папин памятник из черного гранита будто оделся в бронзу. Его овальная макушка дала длинную тень – острый угол, а сколько споров было, овальным делать памятник или прямым. Выбрали первое, но изнутри все равно лез угол.

«Характер берет свое». Никита покачал головой.

Под фотографией и датами в граните был выбит график гиперболы – издали он походил на крест, но вблизи становились видны и оси, и кривые, и икс с игреком.

Время перевалило за восемь, и осталось его в обрез. Регистрация на рейс до одиннадцати, итого – два с половиной часа. Это значит полчаса побыть тут, минут сорок такси будет везти до метро, час на экспресс до аэропорта и полчаса на всякую ходьбу. Впритык, но хватало. Постелив салфетки на край плиты, Никита разложил черешни и сушки.

«Поговорим?» – спросил в мыслях и поддержал вслух:

– Поговорим.

– …В декабре пол-офиса сократили. Я удержался как-то… хорошо вроде, а я не почувствовал… был сегодня на той лавке, которую из офиса видно, – рассказывал тебе про нее… впервые дошел – первый и последний раз… в отделе кадров меня не поняли, переспросили дважды… сигарету потом выкурил, первую за два года – и последнюю, обещаю…

Солнце припало к макушкам сосен, те почернели, будто обуглились.

– …«Болеро» сегодня слушал… почему мы с тобой никогда не говорили о «Болеро»? Ты бы восхитился – там такая математика… и собака в пыли купалась… Таня хочет завести собаку… чуть не развелись осенью, ходили по психологам, слили денег… мама грозит, если заведем – перестанет бывать у нас… из-за собаки… из-за Тани, конечно. Не примет ее никогда уже…

Жук пролетел, слишком громкий для кладбища.

– …в феврале Тане операцию делали… ремиссия, почти… вспоминаю ее после наркоза – как в гриме, чужая, страшная… дети ничего не знают… этот отдых сейчас должен быть для нее лечебно-восстановительным… хоть бы ее назад не откинуло… а мне так хорошо эту неделю без них. Ты не поверишь, пап, мне так хорошо… но и там, с ними, тоже будет хорошо… гадское равновесие, подлое и абсолютно естественное… и какие-то ангелы его придумали…

Черешен осталась треть, не лезли уже. В пакете с ними росла гора косточек, вокруг вились мошки. Что-то цокало, посвистывало в гуще кустов, какие-то беспокойные птички.

– …Серёге написал сегодня… день какой-то чудной… год молчали, ни слова друг другу, ни ссылочки – я обиделся, он ждал… капризное я чучело… это ж ты во мне год назад проснулся в том баре, пап. Никогда ты не выдерживал высоких температур… не гибкие мы…

Сушки хороши уже тем, что ломаются с хрустом. Трескать их в руке одно удовольствие.

– …помнишь блюдо с ними на твоем столе? Неиссякаемое… углеводы для твоих мозгов… у тебя были самые прожорливые, самые ненасытные мозги из всех – и работали на сушках…

Линии ЛЭП прогибались в гаснущем небе, трещали, будто что-то на них жарилось.

– …знаешь, я понял, моя эпоха – модернизм… Кафка опередил лет на сто… я их всех модернистами называю – Кафку, Маркеса, Лимонова… ты не любил их… ты любил Джека Лондона…

Ворона слетела на памятник, повернула головку, слушала, моргала глазом. Ее интересовали сушки. Наглая подмосковная ворона.

– …с премией этой столько мороки… помнишь, Высоцкий пел про Тау Кита?.. Так это глупо, пап, что я только сейчас додумался провести сквозную нить и завязать в конце повестью… из каждого утюга про роман, а я уперся в эти рассказы – как конвейер… опять отзывать, опять переписывать…

Ворона дождалась своей сушки, цапнула с ладони и улетела. Как это, интересно, оттолкнуться от воздуха? Как это, когда воздух – опора?

Налетел ветер, потрепал зелень, посиневшую к вечеру, выгнал птичек.

– …ты был прав, пап, – только сверхусилия, только так… зря я спорил.

Пока шел через кладбище к калитке, Никита увидел свою ворону на высоком кресте – следила, моргала глазом. Сложив руки рупором, Никита покаркал ей. Хорошо, никто не видел.

На автобусной остановке никого не было, дорога лежала пустой на сколько хватало взгляда. Первый раз Никита наблюдал, как локатор кружит по карте и не находит ни одного такси. Вдобавок после обновления пропал ряд кнопок, на их месте зияли пустые пятна. Перезагрузка ненадолго раскрасила пустоты, но стоило развернуть меню, и кнопки опять провалились. Откатывать софтину к старой версии было чревато – могла накрыться.

Между тем машина не находилась, локатор вращался, предлагалось ждать. Никита вытер рукой взмокший лоб. Время шло, уже за девять перевалило – такси не ехало, пара попуток оставили Никиту без внимания. Отчаявшись, он все же откатил приложение назад. В середине процесс схлопнулся из-за плохой связи, мобильный принес извинения за неудобства и вернул новую версию – с пятнами вместо кнопок. Хоть так. Геолокация упрямо находила Никиту в районе Шереметьево. Телефон скользил в руке, лицо горело.

Наметились звезды, точно не стертые со стола крошки, и Никита подумал, что ночью та ворона склюет их. Такие же крошки папа состругивал напильником с какой-то железки на лист бумаги, брал магнит, водил им под листом, и стружки послушно следовали за его рукой.

В полдесятого, когда это было уже бессмысленно, не спеша подкатил автобус, плавно раскрыл двери. В новых автобусах все неспешно.

«Час ехать, не меньше. Это конец. – Никита обреченно поднялся в пустой салон. До конца регистрации оставалось полтора часа. Нет, не успеть. Вспомнился обряд на пруду, кислый остывший кофе, студент в кепке, и ничего не пришло на ум, кроме: – Что ж за невезуха такая».

Сидеть не хотелось, Никита вжался в угол задней площадки, смотрел на пустые сиденья с отчаянием и злобой. Кладбище скрылось за углом, далеко впереди пунктиром фонарей наметилась трасса, и тут звякнула телега – безмятежно, лениво.

«Здарова. Мобила садится, ща пропаду. Какими судьбами?» – писал Серёга. Когда высшие силы распределяют между людьми аккумуляторы для телефонов, Серёге достаются самые паршивые.

«Жопа», – отослал Никита, сдобрив смайликом.

«Нормальное положение дел».

«Наверно. Как байк? Как сам? Что с работой?»

«Чё стряслось-то?»

«Забей. Попал под дождь, потом упал в тополиный пух».

«Красиво».

«Небо сейчас красивое».

«Погоди, ща белый глаз подъедет».

«Белый глаз?»

«Луна, Никит, ты ж писатель».

Было ощущение, что эту иголку Серёга держал про запас целый год, но Никита знал, что сам оброс этими иголками – куда ни тронь, всюду колется, и потому отправил в ответ: «Хорошая метафора».

В соседнем чате Таня строчила, как и куда ехать по прилете. Не хватало духу огорчить ее.

А Серёга допытывался: «Где ты есть вообще и чё за жопа? Большой калибр?»

«Не знаю. Завязку прошел, ща развитие. О калибре буду судить после кульминации. Прости, я ж писатель)».

«А то. Чутка метафор затарить, и будешь штопать свои рассказы, как "Большевичка"».

Автобус поймал канаву. Слева за окнами тлел закат, справа – легла синева, темнея и остывая.

«У бати твоего годовщина сегодня? Пять лет, да?» – подсчитал Серёга, и Никита подивился его памяти.

«Да, пять».

«Помню, как мы гоняли к нему».

Это было на следующий год после смерти папы. Всю субботу Серёга с Никитой болтались по центру – любовались городскими просторами, трепались, нахаживали беззаботные километры. Вечером Никита собрался на кладбище, но Серёга заявил, что не отпустит его одного, и поехал за компанию. Там они выкурили на двоих пачку сигарет, выпили фляжку Серёги и пьяные шагали бы до Москвы пешком – до настоящей боли в ногах, если б их не подобрал дальнобойщик, который боялся уснуть за рулем. И Серёга держал его своими байками – тысяча и одна ночь на тему двигателей внутреннего сгорания.

«Ясно. Не раскисай там. Был на кладбище?» – осведомился Серёга.

«Еду с него».

«Пересечемся?»

«Серёг… вообще, мне в аэропорт надо, но я не успею… первый раз в жизни не успею на самолет. Пытался такси вызвать – то ли софтина сдохла, то ли глушат – на отъебись работает. Попутка ни одна не остановилась – забыли, что люди голосуют. Еду в автобусе – еле ползет. Мне по-хорошему через час на регистрацию надо… Тане не говорил еще – не знаю, как писать. Они там ждут меня, на югах… жопа полная, пожалуй, самый крупный калибр».

И под всем этим повисла жалкая серая галочка. Даже не долетело до Серёги.

– Самый крупный калибр, – процедил Никита и сунул мобильный в карман.

Сонное, пышное, как взбитые сливки, облако висело над развязкой, по которой автобус поднялся на трассу. Впереди виднелись мачты ЛЭП, потом фермы, глыбы человейников и совсем крохотный, на горизонте, строительный рынок, но до него еще ехать и ехать.

«Дурацкие пони – вы там уснули?! Вы только днем помогаете?» С ненавистью Никита поглядел на взбитые сливки облака, дал кулаком по окну. Снаружи его облепила реклама – что-то в мелкую сетку, понятное лишь с расстояния. Никита приподнялся на цыпочках, туда, где рекламы уже не было, а только небо, – подышал на стекло, протопил пальцем в матовом островке «y=1/x» и достал наушники. Восьмой рассказ А. Ливенцова назывался «Под столом».