«Верблюд» Серёги выделялся на фоне всего, что парковалось у аэропорта. Скорее, он походил на багаж, нечто антикварное, еще не упакованное для грузового отсека. Он порядком нагрелся, и обратную дорогу стоило отложить, пока железо остынет. Движок только что не светился – Серёга поднес к нему руку, поводил рядом и доложил:

– Атомный реактор.

Десять лет назад Никита обжег ногу о раскаленную трубу выхлопа, только то был мопед, а не байк, и не Москва, а Гоа. Весьма распространенная травма на том конце света – новеньких в стране слонов и махараджей опознают по белой коже и по этим ожогам на икрах.

Времени в запасе не было, стоило бежать со всех ног, несмотря на то что Серёга совершил невозможное: затормозил у дверей аэропорта без десяти одиннадцать. Десять минут запаса! На великом суде, где в счет пойдут и грехи, и заслуги, подобный байкерский подвиг компенсирует пару-тройку грехов, и этот вечер зачтется Серёге. Потому Никита чувствовал, что уже сейчас должен расплатиться с ним парой драгоценных минут.

Голова в шлеме запотела так, что с волос текло. На заднице не осталось живого места, Никита мял ее костяшками кулаков и кряхтел от удовольствия.

– Чё, отвалилась жопа? – Серёга широко улыбался.

Народ тащил чемоданы, гремели колесики, двери разъезжались, не успев сомкнуться, а Никита стоял пустой и чистый в душе, словно дорога вымыла из него всю накипь.

– Скока за бензин, Серёг?

– Забей. Я на тыщу залил, мы отъели треть, может. С тебя вечер в баре. – Он подмигнул, потянулся – то ли спина его захрустела, то ли кожанка.

– Ты в гараж сейчас?

– Ага. После такой поездки только бы кости довезти. Еще на этом верблюде ветхозаветном – у него развесовка другая, посадка выше – поясница ноет. – Серёга выгнулся животом вперед. – Ну и пожрать надо. До сих пор помню борщ у тебя и того кошака белого… вечно какая-то шелуха сидит в памяти, а имена школьных друзей забываешь. Все в жизни происходит медленно и неправильно. Кто так устроил?

– Венечка, наверно.

– Он и его ангелы. – Серёга прикурил, выдохнул сизое облако.

Оба постучали ботинками по колесам байка. Первобытный рефлекс – проявляется у особей мужского пола вблизи машин и мотоциклов. Что-то большое зашло на посадку – прозрачными иглами свист летел сквозь людей и стены. В зале аэропорта гремело объявление, народ спешил.

– Чё, как твое «Поперек недели» пишется? – спросил Серёга.

– Сегодня ангелы захотели, чтобы я все перечитал заново. Бросили вызов.

– Во вцепились. Ты ж наизусть там все знаешь.

– Наизусть знаю. А в масштабе, как оказалось, – нет.

– В масштабе, значит… Слушай, Никит, я чё сказать хотел – год назад, в том баре, я, может, перестарался… перегнул, может. Во мне деликатности – кот насрал. – Серёга сплел на груди руки. – Нормальные были рассказы, и герой нормальный. Просто я люблю, чтобы с пулеметом в атаку, а у тебя сплошь социальное и ностальгия. У тебя послевкусие важнее вкуса, а мне надо, чтоб с места рвало. Не про меня, короче. Сорян, Никит.

Обнялись, похлопали друг друга по спинам. Серёга стянул перчатку и протянул руку с классическим своим напутствием:

– Давай, веди себя плохо.

– А ты не гони по Стиксу.

В дверях Никита оглянулся, увидел, как Серёга потрогал движок, натянул перчатку и сел, повернул ключ. «Верблюд» с натугой затарахтел. Ходжа Насреддин утверждал, что в момент прощания происходит нехитрая математика: уходящий забирает четверть печали, а три четверти достаются оставшемуся. Сейчас, стало быть, отбывали оба – и Никита, и Серёга. Каждому, стало быть, только четверть. Обманули математику.

Если вы не проводите в самолетах полжизни, то знаете страх растеряться, не найти на табло нужную строку, стоять, таращиться беспомощно. Сколько помнил себя, Никита всегда боялся путаницы в рейсах и стремительного унизительного бега с чемоданами через зал аэропорта.

Сегодня обошлось без тревог. И строка, и стойка регистрации нашлись одна за другой. Очередь собралась из остатков, таких же довольных, что успели в последние минуты. Молодые муж с женой, оба с горбинками на носах, по виду айтишники, пихали в переноску щенка спаниеля; сынок наблюдал, сжав кулачки; все получали удовольствие.

«Лет в девятнадцать она родила, – прикинул Никита, глядя на худенькие плечи айтишницы. – Ни разу не пожила девочка для себя, пару лет от силы – и за пеленки… Ты не поверишь, пап, как мне было хорошо, когда все мои свалили неделю назад… но и с ними, там, будет хорошо… гадское лживое равновесие… а всего-то надо – знать, чего хочешь. Базовая вроде потребность…»

Дожидаясь очереди, Никита проверил телефон и с ходу ответил Тане: «Успел, конечно. Стою на регистрации». Двадцать семь непрочитанных от нее горели в кружочке телеги красным. Впрочем, Таня запросто паковала в пост одно-два слова. Собрать их в пару строк, в предложение было против ее натуры – сколько копий на эту тему сломали. «Или я наивна, или все выправляется», – нашлось в числе последних сообщений. «А если б ты еще в Сокольники съездил…» – прилетело итогом. Никита не выдержал, разразился нервным смехом. Семья горбоносых айтишников обернулась к нему, спаниель перестал скулить.

Пройдя контроль, Никита зашел в кафе, не удержался, взял американо за триста рублей, сокрушаясь о цене. Вспомнились эклеры, обещанные себе утром, – лежали под стеклом, опять по триста рублей штука, заколдованный фикспрайс. Никита посомневался, купил один и слопал, как пеликан рыбу.

Гейт еще не открыли, народ томился в ожидании. Никита нашел место и вспомнил, как в детстве всей семьей сидели на дорожку, но всегда второпях, считаные секунды. Если высшие силы и следили, как чтят традиции, то наверняка отмечали эту халатность, и обряд терял силу. Теперь была пара минут. Никита уложил ногу на ногу, настроился сидеть со смыслом. На соседней лавке разместилось семейство айтишников со спаниелем в переноске – она стояла на полу, а сверху сидел сынок, свесив ноги, как с пуфика.

Когда по громкой связи объявили, что рейс задерживается, Никита включил говорилку с предпоследним рассказом А. Ливенцова «Мой папа писатель». Текст был о школьных тяготах автора, снова разгорелись угольки испанского стыда, и лишь звонок мамы остудил их уже под финал рассказа. Звонок, о котором Никита совсем забыл в суматохе последних часов.

Он встал, не умел говорить сидя.

– Ты успел? – первым делом спросила мама.

– Жду посадки.

– Хорошо. А то ты можешь – всегда в облаках.

– Что могу? Я хоть раз куда опоздал? Лучше бы трубку брала – весь день звоню тебе. Сложно набрать?

– Ой, ладно. – Мама махнула рукой, Никита не видел этого, но был уверен. – Твои там все с животами. Смотри, приедешь – не схвати.

– Как получится.

– Знаю я, как получится, – снова махнула. – Слушай, ты правда уволился? Одним днем?

Все уже знала, чему удивляться. В тайне останется только обряд.

– Да, одним. Перемахнул на другой берег.

– Какой берег, какой берег?.. Ладно, молчу. Значит, так надо. В тебе давно зрело. От этого, говорят, рак бывает, если долго терпишь – оно ж копится.

– Будем считать – это моя профилактика.

– Будем. Надеюсь, у тебя есть план дальнейшего лечения.

– Какого лечения?

– Я образно, Никит. Ты же писатель.

Он сел опять, закинул ногу на ногу, стал покачивать нервно.

– Кирилл бачок сливной поломал, знаешь? – продолжала мама. Было что-то такое в числе двадцати семи непрочитанных от Тани. – У мальчиков возраст есть, когда они для всего губительны. Спок прямо по месяцам расписывал. Кирилл вступает, готовьтесь. Себе бы не отпилил ничего. Робота очередного прислал, я из-за этих писек показать никому не могу. Может, замажешь в компьютере?

– Без писек поблекнет.

– Словоблуд. У отца был? Много там сорняка?

– Во все щели лезет, все в муравьях, в жуках, вороны голодные – там жизни больше, чем тут.

– Пять лет прошло. Не верится. Кажется, вчера приезжал. Помнишь, он спрашивал диаметр свеклы для борща? Никогда не забуду.

Посмеялись, поставили точку.

– Под дождь попала сегодня. Как из ведра. Хорошо хоть пух прибило, дышать нечем. Не выношу жару в последние годы, молодая была – любила.

За окнами с места тронулся самолет, пополз неспешно. Объявляли очередную посадку, эхо летало под потолком лениво, точно давно обжилось тут. Внизу проехал мотоцикл, ненадолго его сухое рыхлое урчание заслонило свист самолетов – так тарахтят дорогущие чопперы. «Четырехтактные двухцилиндровые», – сказал бы Серёга и пошел бы к окну проверить.

– Мам, помнишь, мы с дедом от станции до деревни на «Иже» ехали?

– Помню. Голубенький, с коляской. Чего ты вспомнил? Сладкий яд ностальгии?

– Вроде того.

Махонькие квадратные машинки обслуживания забирались под самолеты, мигали лампочками, цепляли нити шлангов. Все под крылом самолета становилось игрушечным. А через зал к стойке гейта шагала пара в синей форме – народ засуетился, стал закидывать сумки на плечи.

– У тебя бутерброд есть в дорогу? Помнишь про свой желудок? – летело из трубки.

– Есть, сейчас все везде есть.

– Знаю я ваше «везде». Потом всем миром врача ищем. Ладно… самой так сладкого хочется, эклер, может… чего-то хочется, не пойму чего.

– Я привезу тебе что-нибудь. И писюны замажу.

– Оставь, с ними веселее – так отправлю, пусть думают что хотят. И напиши, что почитать. Только не рассказы.

В трансфер до самолета народ набился быстро и плотно. Две трети были одеты в худи, и половина из них – в бежевые. Современная мода самоопределилась. Сынок горбоносой семьи жался в угол напротив Никиты, мама искала салфетки, отец держал переноску – от спаниеля в ее полумраке остались одни глаза.

– Этот автобус как бегемот. – Мальчик тряс отца за локоть. – Автобус как бегемот, пап!

Секунду Никита смотрел мальчику в глаза, чтобы тот успел заметить его взгляд.

Внутри, как всегда, самолет оказался маленьким и тесным. Кто-то пихал сумку на верхнюю полку, и сумка не лезла. Ближайший иллюминатор выглядывал из-за соседних кресел, и в нем горел взлетно-посадочный пунктир.

Рабочий чат уже знал об уходе Никиты, еще днем эйчары повесили официальный прощальный пост, к ночи под ним спустилась лента пожеланий всяческих благ. Ниже, уверенным капслоком, просили забрать зимнюю резину из холла. Еще ниже, без капслока, руководство напоминало, что греть рыбу в офисе негуманно. Никита отлайкал всех, кто благословил его в добрый путь, оставил «СПАСИБО», поколебался и вышел из группы. Рука вспотела. Перед глазами искрилась река и на другом берегу белела скамейка.

К вечеру чат Китов обретал второе дыхание. «Повылазила нечисть». Никита улыбнулся, дыхнул на экран, потер о майку. Всех их, больших и малых китов, покусали в жизни, и они переродились ядовитыми монстрами, как в кино про зомби. Всех, и его тоже… свирепые, беспощадные экзистенциальные мизантропы…

«Камю и Сартр… разобраться, – сам себе напомнил Никита. – Все покусаны, все… свирепые и счастливые, как пылинки на свету… там нет времени, нет смерти…»

Темы в «го́внах» мусолили старые, а веселились как в первый раз. Пока стюардесса облачалась в спасательный жилет и исполняла пролог к полету, Никита бежал по чату, лучшим постам раскидывал огоньки, а лучшим из лучших – сердечки.

Еще в трансфере перевалило за полдвенадцатого, вылет, как водилось, запаздывал. Теперь набежало без десяти полночь, самолет неспешно поворачивался на месте.

«До полуночи, Никита, рассчитываю». Незримо, как сказочная фея, Валентин Варламович поднял палец. В чате с ним было тихо – мэтр ждал, не прибегая к напоминаниям, – давал Никите шанс успеть, не уронить лицо. Меж тем телега оповещала, что наставник заглядывал в нее «недавно». Другой бы давно напомнил о себе. Валентин Варламович молчал. Редкая порода. Встретить в жизни такого человека – везение, как увидеть в дикой природе миграцию бабочек.

Кое-как Никита уместил ноги в своем закутке, они уже затекли и ныли. Место было, как Таня и обещала, в хвосте, какой-то особой жестокой компактности. «…Ценник просто смешной…» – южным ветром пролетело в мыслях, Таня подмигнула через две тысячи километров. О чем угодно Никита был готов думать, только не о том, что пора писать наставнику. Не мог собраться с духом. Наставник… неискоренимое слово.

«Здравствуйте, Валентин Варламович. Прошу прощения, что так поздно – весь день кувырком и поперек недели. Насчет сборника, что Вы прислали… я, признаться, сам себя подвел… и Вас тоже. Столько заявок шло, даже по рассказам, ну я и добавил еще одну – свою. С таким потоком рукописей она не должна была прийти ко мне на рецензию. Я полагал, это невозможное совпадение, но совпадения, наверно, за тем и существуют, чтобы воплощать невозможное.

Словом, это мой сборник, и Александр Ливенцов – мой псевдоним, пытался придумать что-то обычное. Валентин Варламович, простите, я отзываю текст. Ведь еще не поздно? Я доработаю его, пущу сквозную нить и объединю все в конце повестью, завяжу узлом. Обидно, что не пришло в голову раньше.

Простите, Валентин Варламович. Простите еще раз».

Ушло. Одна галочка. Две. Обе синие – за минуту до полуночи. Железный старик, единичное производство.

«За мной, читатель, за мной!» – мелькнуло в уме булгаковское, когда над чатом появилось: «печатает…»

Никита привстал заглянуть в чужой иллюминатор – за ним сиял фасад аэропорта. Капитан обратился на тарабарщине, ни слова не разобрать, кроме «вас приветствует» и «температура за бортом», – в училище их учат взлетать, садиться и говорить скороговоркой.

Звякнула телега: «Никаких беспокойств, Никита. Я знал, конечно: слог Ваш, темы Ваши, на просвет видно – уверенный водяной знак. Я разве не сказал Вам, что в курсе? Дырявая моя голова. Даже смайлики разучился ставить – обновилось что-то, и я не у дел. Уж простите, Никита. Рукопись отзову – Ваша воля.

Кстати, Мальвине я Ваше "поперек недели" тоже отправил – негласные правила обязуют рассматривать тексты участников, связанных с работой конкурса, минимум двумя цензорами. Интересно, что скажет. А Вы докрутите, что считаете нужным, изобретите велосипед. Только не тяните. Умоляю, не тяните!»

Старый лис. С самого начала все знал! Смайлики он разучился ставить. Он понял все, как только получил сборник, и специально отправил…

«…мне! – Никита сжал кулаки, стукнул по коленям, но больно не было, и обидно тоже. – Это он! Клянусь, и админ чата, и Зюзик – он! И он писал про "сквозную нить", про "общий контур" и "завязать в конце повестью", про ленту фб[2] и велосипед. И писал мне, дураку, – больше некому. Три года говорил это словами через рот, а я не слышал. Почему, почему?!»

Самолет выехал на полосу. По громкой связи просили выключить телефоны. Салон перешел на шепот.

«Спасибо, Валентин Варламович, – второпях настучал Никита. – И за терпение особенно. Я все понял, кроме одного – почему именно до полуночи?»

Минуту самолет постоял, а затем поехал, набирая ход.

«Считайте, это мой узелок в финале», – прилетело почти сразу. Вместо точки красовался жирный смайлик.

За секунды нарос гул, воздух дрожал, все в салоне дрожало и дребезжало, как коляска «верблюда». Взлетно-посадочные огни побежали назад, спину вмяло в кресло. Снова по громкой связи напомнили о мобильных, но Никита только яркость убавил, ничего не выключил, загрузил последний рассказ и пошел по строке.