Наличку можно было положить на карту у метро, сделать перевод Тане и спокойно ехать к папе. Времени было без пяти четыре. Но вместо короткого пути Никита выбрал длинный – до станции на соседней ветке через мост в чугунных кружевах и парк вдоль набережной. Нужный банкомат был и там.

Светлая суматоха царила в мыслях. Порой она утихала, и Никита вспоминал, что запасов у них с Таней от силы месяца на три, на лето – все шансы побыть стрекозой, а осенью идти наниматься муравьем хоть куда-то.

Таня, какие бы ветра ни колебали Никиту, умела его заземлить, и долг перед детьми был козырем крайних случаев, хватало упомянуть об ипотеке. Потому вдвойне удивляло, что эту последнюю новость, такого калибра, Таня приняла легко, без первой бурной реакции. Очевидно, спасал ротавирус, но это пока, день-два, – Таня окрепнет и выскажет. А еще врачи запретили ей любые волнения, так и было сказано – никаких бурных реакций, полный запрет. И Таня с ее железной волей соблюдала его. А Никита…

«…Баран, напрочь забыл об этом! – сверкнуло в уме. – Ведь мы же вместе были у врача, он мне в глаза смотрел, когда говорил это! Никаких волнений и внезапных новостей!»

А Никита как есть, добросовестно написал в телегу.

«Уволился???» – прислала в ответ Таня. После шквал изумленных смайликов и еще один последний, контрольный знак вопроса. И никаких подсчетов бюджета – простых и беспощадных, никаких ссылок на коммуналку и ипотеку, никаких «Ты все взвесил?» и «Ты уверен?». Ничего поперек.

По мосту Никита шел под крики чаек, парочка жирных сидела на парапете, десяток кружил в небе. Проплыл речной трамвай, солнце выбелило столы верхней палубы – шаль тянулась по ветру, рука придерживала шляпу.

Через парк шла аллея. Тени деревьев лежали поперек нее, Никита переступал через них, так и не избавился от детской привычки. На повороте реки стояла скамейка, которую он видел в окно с рабочего места… бывшего. Пустая. Дошел, сел на нее и различил в домах через реку свое офисное окно – крошечный черный пиксель.

В телеге скопилось порядочно. Руководство писало. Отдел кадров оповестил всех: прямого, вышестоящего, верховного, – даже этот последний, который появлялся в офисе лишь на новогодние корпоративы, к изумлению Никиты, справился о причинах увольнения, а уж прямой допытывался с пристрастием. Хотелось ответить им всем, не увиливая, но ответы приходилось выдумывать – больше их было взять неоткуда.

– Обряд, это все дурацкий обряд, – чуть слышно пояснял Никита, строча сообщения, в которых ссылался на необходимость отдыха и смены курса – правда, но такая невнятная. «Смену курса» он вообще брал в кавычки, максимально размывая границы.

Ветер клал по реке искристую рябь, кричали чайки – пронзительные тонкие голоса. Прислонив руку козырьком, Никита нашел на другом берегу пиксель офисного окна – тот побелел, опустили жалюзи.

В чате Китов обсуждали очередную заявку – с жаром, с ордами смайликов и забором восклицательных знаков. Синопсис и биография во многом были важнее рукописи – их читали первыми, продолжения могло и не состояться. Над этой частью автор работал долго, старательно и предельно сокращал ее. Графоман уже тут выдавал себя – любил прибавить что-то эдакое с намеком на личное высказывание. Отличился очередной, снабдил письмо комментарием: «Мой текст – это тезисы поперек аксиом бытия, схваченные сюжетом и скрашенные стилем. Меньшего я себе не могу позволить».

«Есть же честные объективные люди», – отметился Зюзик, и Киты взялись утюжить беднягу с его «тезисами».

На деле, чтобы получить свой заветный томик с заголовком «Роман», графоман отрабатывал у монитора те же изнурительные годы. Так же зачинал и вынашивал: сюжет, герои… структура, фактура, редактура… Сил и страсти графоман вкладывал в свою книгу не меньше, чем его успешные коллеги.

«Гадское равновесие. – Никита закинул ногу на ногу. – Лживое, уродливое равновесие! И ведь какие-то ангелы его придумали. Ненавижу».

От этой мысли веяло космическим холодом и таким же бескрайним, абсолютным цинизмом. Вся беспомощность человека умещалась в этом равновесии.

Наконец к «тезисам» от Зюзика, как салат к обеду, в чат Китов был подан свежий сборник рассказов. Люди упрямо писали их. На этот раз критик из северной столицы осветил восьмидесятые: три десятка бойких зарисовок, похожих на крупные посты из соцсетей. В синопсисе он так и презентовал книгу – «сборник коротких лонгридов». Киты начали разминаться.

«Вот чё он ниточку сквозную не пустил? – негодовал Зюзик по поводу питерского критика и его восьмидесятых. – Роман в рассказах – это не модно? Но я не вижу активного изобретения велосипеда… или хоть чего-то. Натолкал свои лонгриды кучей… А наметил бы общий контур, завязал в конце повестью, чтобы оно не было как лента фб[1]. Почему нет? Тупо в голову не пришло? Или тупо лень? Не знаю, что хуже».

Пост Зюзика на глазах оброс лайками. Свет далекой Тау Кита бил исключительно сквозь романную форму.

«Ну да. – Никита проводил взглядом палубу корабля. – В самом деле, почему нет? Тупо не пришло в голову… баран экзистенциальный… пустить сквозную нить и завязать повестью…»

С неохотой он расплатился лайком и закрыл чат. Пахло рекой. Снова летел пух, просох от жары и поднялся. Никита снял толстовку, запихнул в рюкзак. На его суету прилетела чайка, решила, что наметилась кормежка, – походила у ног, уставилась, требуя объяснений.

Хорошо, Валентин Варламович не знал о чате Китов. Весь этот яд, обильный, пусть и справедливый, наверняка расстроил бы его и совершенно точно не удивил. Хорошо, что он был вне чата… А говоря о работе над романом, Валентин Варламович не скрывал:

– Это тяжело и долго, коллеги. Это марафон. Нужна дыхалка.

Ходил слух, что, работая над последним текстом – дело было зимой, – наставник выкинул с балкона всю обувь, чтобы сидеть дома безвылазно, пока не поставит точку. Пару раз его спрашивали об этом в конце лекций, но он отшучивался очередной исторической справкой:

– Главное в работе с романом – поймать волну, пусть несет. Толкин набил трилогию о кольце на печатной машинке двумя пальцами. Ничего, справился.

На следующей скамейке сидела девочка с гитарой, пела нарочито низко, старалась, хмурилась. У чугунных перил выстроилась публика.

«Действительно, почему нет? – сетовал Никита. – Сквозная нить и завязать повестью… не рассказы, а роман в рассказах… Почему не додумался? Мизантроп убогий… писатель рассказов… сколько Варламович на тебя сил извел и времени… тупо не пришло в голову…»

Никита спрятал было лицо в ладони, но мобильный не дал ему и минуты – позвонила Таня. Голос ее раздался под шелест аплодисментов – девочка с гитарой допела, встала со скамейки, кланялась, поправляла прическу.

– Алло, Никит…

Что-то важное, иначе Таня и дальше писала бы в телегу.

– Никит, ты где?.. Переводи быстрее уже – надо в аптеку идти, в магазин…

Береза у лавки зашелестела, молодые зеленые листья понесло по ветру. Чайка поскакала за ними, другая опередила ее, уже выплевывала комок зелени.

– Никит, я чё сказать хочу… я без критики. В голове не укладывается, но я правда рада… как-то так это, наверно, и надо решать, когда допечет, а тебя допекло… ты ж там неделю без нас – может, окрылило?

Сухой смех из трубки.

– Я чё подумала, а давай… Сбоку! Сбоку от унитаза – Влада, дай ему новый рулон… я решила, Никит, мы эту новость вместе и отпразднуем… Нет, зачем ждать?.. Какая неделя, какие две? Ты же не стал ждать – пошел и уволился.

По реке бежал гудок. Один катер спешил навстречу другому с таким же спасательным кольцом на борту, точно с серьгой в ухе.

– Никит, ты пока долетишь, мы уже оклемаемся. Энтерофурил за сутки на ноги ставит… Нет, не надо искать билеты – ты только не волнуйся… Влада, скажи ему вымыть руки. С мылом!.. Никит, слушай, самолет сегодня в полдвенадцатого…

Белый, круглый, размером с футбольный мяч, ком пуха прокатился мимо лавки.

– Никит, это нереальное везение… ценник смешной, но только сегодня, только этот рейс, и сидеть у прохода, в хвосте… Нет, я не бронировала – я купила… На фиг мне твой паспорт? Все данные у меня, и денег хватило впритык – это не удача, это какое-то волшебство. Последний билет, за копейки, без глюков…

В который раз Никита вспомнил утренний ритуал, пруд, солнце, тонувшее в стаканчике кофе. Неужели придется поверить?

– В полдвенадцатого, Никит. Я пришлю… регистрация до одиннадцати… Зачем домой? Не надо. Деньги у тебя, а все, что надо, тут у нас – ты только к одиннадцати в аэропорт успей, времени вагон…

– Тань, ты помнишь, какой сегодня день? Помнишь, куда я еду? – как можно спокойнее осведомился Никита.

Паузу скрасили новые аплодисменты. Девочка церемонно прижала руку к груди, поправила локон. Самокат спал в тени скамейки.

– Блин, ты к отцу, что ли? Ё-моё, я забыла, Никит, забыла, забыла… Прости!.. Этот вирус, дети эти, и ты добавил – я вообще потерялась… Но ты же успеешь? Тебе же недолго?

По дороге вдоль аллеи с ревом промчался байк, последние Танины слова потерялись в гуле мотора.

– Никит, ты же успеешь в аэропорт?

Он уже шагал, набирая скорость. Идея выбрать длинный путь подвела, вечно кажется, что все по плечу, пока солнце в зените. Ропот байка затихал в русле улицы. Никита спешил, будто силясь догнать его. Мотоцикл поблескивал впереди, пахнуло бензином, в воздухе повис гул мотора. «Четырехтактного двухцилиндрового», – сказал бы Серёга, прислушавшись, распробовав звук, как сомелье глоток красного.

Расплескивая комья пуха и доставая на ходу наушники, Никита одолел аллею – осталось пересечь район. Последние кадры реки остались за спиной, чугунное барокко ограды, чайки, катер с серьгой спасательного круга – все доживало секунды. Напоследок Никита отыскал на том берегу малюсенькое окно офиса, махнул ему и полез за телефоном. Впопыхах он отмотал телегу до чата с Серёгой и написал, пока не передумал – пока не остыло: «Здарова. Как ты?» Смайлики были лишними.