Кто-то нарушил негласное правило офиса – грел в микроволновке рыбу, аж с порога воняло. Из кухни доносились голоса – послеобеденный спор разгоняет пищеварение. Этаж опустел, к трем начнут возвращаться.

Никита встал у своего стола, оглядел соседние, подошел к окну. За домами сверкала река, и на другом берегу, в просвете двух высоток, белела скамейка. Всякий раз, вернувшись с обеда, Никита глядел на нее минуту, как Ассоль на море, и скамейка будто глядела в ответ. Ни разу он не дошел до нее: вечером только бы в метро нырнуть, утром – скорее бы вынырнуть, и топаешь к офису мимо всего на свете, мечтая о кофе.

Дав себе минуту, Никита смотрел на скамейку и обещал себе, что когда-нибудь дойдет до нее.

Обычно бухгалтерия обедала раньше всех и сейчас должна была пить чай в своей каморке. Когда он зашел к ним, оказалось, что конверт куда-то делся. Взялись искать. Над столом поднималась ленивая пыль, над чашками вился пар от чая. Буквально утром подписали конверт, прямо посреди стола лежал. Ноги у него выросли или что? Конфуз затягивался, и Никита ушел, оставив:

– Я зайду позже.

Просили не переживать.

Вернувшись в зал, он опустил громкость на колонке радио, прислушался. Тишина помещений, где обычно сидит человек двадцать, отличается от тишины какой-нибудь кладовой. В кладовке воздух спит. По рабочему залу он движется, как лимфа, впитывает офисные настроения и носит по этажам.

Никита сел за стол, покрутился в кресле, уставился под потолок на крест вентилятора.

Скоро все придут сытые, рассядутся, опустят жалюзи на окне, чтобы солнце не слепило. После обеда часа два в офисе безмятежное оцепенение, тела кряхтят, жалуются, что переели, опять хочется кофе. К вечеру, если невтерпеж, можно украсть чью-то еду в холодильнике; этим ты компенсируешь то, что когда-то не досчитался своих сосисок.

Чем дальше, тем больше офис проявлял в Никите интроверта. Десять лет назад он не замечал этого, теперь чуть не хвастался. Как-то у кофемашины его поправили, что он скорее мизантроп, – Никита покивал, вернулся к компьютеру, нашел определение и ужаснулся.

Так или иначе, в нем видели «странненького» – представителя малочисленной касты офисных сотрудников, которых заносит в опенспейс злым ветром, как Элли с Тотошкой в Волшебную страну. К концу своей первой недели в офисе, обвыкшись немного, Никита предложил разбавить плейлист радио и скопировал в общую папку «Болеро». Четырнадцать минут крещендо мучительно тонули в молчаливом недоумении зала и растянулись вдвое. К кульминации, когда до мажор поднялся на два тона, отсчитал восемь тактов и полетел в пропасть, у Никиты стекла капля пота по пояснице.

– Прикольно, – сказал кто-то, скрипнуло чье-то кресло, и заиграло радио.

Большинство офисных разговоров он поддержать не мог. Машины, спорт, политика – самые питательные темы, все, что можно смаковать часами, – Никиту не занимали. Десять лет назад он еще ловил тенденции, удавалось сходить за своего, теперь растерял все мотивы, располнел внутри себя и в старый камуфляж не влезал.

Мизантроп, значит. Пусть.

Повеяло сигаретой, кто-то курил у подъезда. Никита жадно вдохнул и уставился в черный квадрат экрана.

«Откуда… откуда этот неубывающий холодок, что я самозванец и дилетант во всем… что я просто заменяю кого-то на время… Откуда?» Никита сжал подлокотники, оттолкнулся ногой от тумбы, кресло нехотя откатилось.

Не верилось, что тут может быть так тихо. Потолок будто приподнялся на полметра. В воздухе кувыркалась пыль… если приглядеться к ней, можно увидеть космос – там другие законы физики, там нет времени, нет смерти. С детства Никите казалось, что пылинки счастливы.

Сегодня было чьим-то чужим, словно раз в год выдавался шанс пожить чужой жизнью, более счастливой. В такой день можно ехать на другой конец города пить кофе с видом на сонный пруд… а после час смотреть в окно трамвая, шататься по дворам, любоваться псом в облаке пыли… если к ней приглядеться, виден космос… там нет времени, нет смерти…

Никита встал, принялся ходить, жевать губу. Пройдется, остановится. Сунет руки в карманы. Снова пойдет.

Лживый уродец, он всегда просыпался в Никите в такие дни – редкие, свободные, счастливые – и начинал уверять, что, в сущности, хорошо не только сейчас, а всегда. Так хорошо, словно каждое утро Никиту ждет у подъезда начищенная до блеска ракета для освоения внеземного рая. И завтра тоже будет ждать. И сегодня лжец окреп, откормился этим отгулом посреди будней, опьянел, излучал во всю силу, что все нормально, проблем нет.

«Опасный лживый урод!» Никита сжал кулаки.

Он знал – это фуфло. Волшебная среда кончится, и настанет обычный четверг, ракеты и внеземного рая не будет, а будет вагон метро.

– Фуфло, фуфло… – зашептал Никита, запустил пальцы в волосы.

В окно залетел ветер, дыхнул табаком и выпечкой, завился вокруг человека, который стоял с руками в волосах и шептал: «Сегодня… сейчас, на душевном подъеме… Когда, если не сейчас? Когда?!»

Испугавшись этого настроения, человек вернулся за стол, упал в кресло. Минуту сидел неподвижно. Поднялся, кусая губы, уставился в черный монитор и еще дольше смотрел в окно, так же слепо. На ближайшем столе в луже света лежала тонкая золотая ручка.

«Вы не смотрите, что я люблю ручки. – Одна неизменно выступала из нагрудного кармана Валентина Варламовича. – Почерк у меня отвратительный, не всегда свои каракули разбираю».

Никита взял тонкое золото, уложил параллельно краю стола.

Уже на последнем занятии курса, подводя итог свободной темой, Валентин Варламович дал совет, которого никто не ждал. Совет по писательскому мастерству – исключительно прагматичный, из многолетнего наработанного опыта: «Коллеги, не совершайте плохих поступков. Камень на душе мешает писать», – и ручка блестела в его нагрудном кармане.

– Не совершайте плохих поступков… – буркнул Никита. – А чем он плох? Офигительный будет поступок.

Чтобы отвлечься, он достал телефон. Другого способа Никита не знал – подключил к зарядке и загрузил шестой по счету рассказ: «Смычок». Обычно давать названия – приятная работа на фоне той, какую требует сам текст. Но иногда это ужас автора, одно за другим названия либо оказываются заняты, либо сразу перестают нравиться.

«"Смычок" определенно родился легко», – подытожил Никита.

Прежде чем читать, он посидел минуту, глубоко дыша, – сейчас как никогда требовалось отвлечься, остыть и не делать глупостей.

«Какашки не тонут)», – известил Кирилл и дослал видео: плавала бледно-желтым крейсером, вокруг сосредоточился флот поменьше. Никита отправил смайлик и убрал телефон.

Рассказ не отвлек. Стоило дочитать его и проверить телегу, как маета вернулась. Не помогло.

Бухгалтерия доедала конфеты, допивала второй чай.

– Никит, мы тебя заждались. Прямо тут лежал, посреди стола. Уму непостижимо, – протянули конверт.

Вернувшись к себе, Никита открыл его, пересчитал бумажки. Телефон зарядился. Что еще? Сходить в туалет?

Слабым теплом грела мысль, что середина сборника позади – шесть рассказов из десяти, но туда же канула и половина дня. Ничего больше не держало Никиту, а он тонул в кресле, не мог встать. В густом крахмальном воздухе плыли пылинки – крохотные космические тела, абсолютно счастливые. Снова кто-то курил на улице… глубокий вдох. Подлокотники намокли. Никита вытер ладони о штаны, стал ходить, жевать ни в чем не повинную губу и бормотать под нос:

– Когда, если не сегодня? Когда?.. Боже, как хочется курить – что за напасть такая сегодня…

У окна поднялась и растворилась струя дыма. Скамейка на том берегу реки так и стояла пустая, сияла под солнцем. Никита вернулся к столу, постоял рядом с креслом, пиная колесики, притянул его к себе, обхватил, зажмурился. Где-то на улице лаяла собака.

«Опасный лживый урод… среда кончится, и волшебство вместе с ней – завтра оно не повторится… никакой ракеты… завтра будет бесконечный четверг… клацать мышкой восемь часов – вот мое завтра… А ты, сука такая, сгинешь, как не было, – сколько раз уже проходили… урод!»

За стенами хлопнула входная дверь, послышались ленивые шаги.

«Легче всего обмануться тем, во что хочешь верить, – да, пап?! Этой поганой ракетой… тем, во что хочешь верить, – твои слова, папа. Обсудим сегодня, обсудим». Додумал Никита и уловил наконец, как что-то переломилось в нем – количество перешло в качество. Удивительно: когда это происходит, оказывается, что ничего не изменилось толком, лишь с плеч ушло немного тяжести.

Минуту компьютер загружался, еще минуту Никита искал нужный файл и отправлял на печать. Нехотя, точно разбудили, из центра зала заворчал принтер. Вернувшись с листиком за стол, Никита подписал его – старался расслабить руку, выгладить почерк, но все же выдал себя: оставил ребром ладони влажный след на бумаге.

В отделе кадров продолжали пить чай.

По счастью, этот мужичок, который первым встретился Никите на улице, курил сигареты. И у него была лишняя, а у Никиты – что тоже из ряда вон – хватило духу подойти и стрельнуть. Все волнения и страхи он растратил за последний час в офисе.

Никита знал: всякая сигарета имеет страшную силу стать первой, и все равно прикурил. Дурацкий L&M, нет ничего гаже.

– Спасибо.

– На здоровье. – Мужичок спрятал спички. Спички! Где их теперь увидишь.

На другой стороне дороги в тени козырька темнела дверь офиса. По ступенькам поднимались остатки коллектива, обедавшие дольше всех. Большую часть рук Никита успел пожать – отдал дань…

«Какая дань? Дурак ты плюшевый. – Никита затянулся сигаретой. – Нормальные люди в отличие от тебя – мизантропа… экзистенциального».

Ноги подрагивали, все в теле ходуном ходило, точно там шло горячее обсуждение новостей. Табаку полагалось унять нервы – он не справился, только дремы напустил, которая сойдет через минуту, как не было. Никита помнил это липкое, очень короткое опьянение.

– Каких дров я сегодня еще наломаю? Нелепый грошовый обряд… дурацкие пони…

Он встал на переходе, смял бычок о столб светофора. В голове звенело.

Что теперь?

По-хорошему, стоило загрузить в говорилку следующий рассказ и расквитаться скорее. «Но так поступит бесчувственный человек, человек ответственный», – заключил Никита и оставил телефон в кармане. Этот час перемен следовало распробовать, запомнить глазами, расслушать, иначе будни его перемелют. Захочешь вспомнить через года, а в памяти лишь песок фактов: уволился одним днем – вот и все… слова.