У метро Никита зашел в столовую, сверился с ценами, взял поднос. Пахло салатами. Скоро местные повалят сюда обедать из офисов, а пока ни души.

Поглядев на карбонару, Никита сглотнул, взял грудку с гречкой и проклял ту упоительную мартовскую минуту неги, когда Таня подловила его на обещании включиться в ее марафон ЗОЖ. Что называется, мелким шрифтом, читать внимательно, на эмоциях не подписывать. Таню понять можно, у нее с января жизнь вверх дном, новая – не до конца одобренная. И вместе с Таней Никита платил за ее новую, в стадии договора, жизнь хроническим сосущим голодом.

Только взялся за вилку, как от мамы пришло сообщение: «Я позвоню вечером». Удивительная экономия на словах. Папу и вовсе не удалось приучить к мобильному – таскал исключительно ради часов. Дома, сколько Никита помнил, папин мобильный лежал в чехле, в тумбочке, на беззвучном.

Над баром висел телевизор. На экране гоняли мотоциклы, или моты – поправил бы Серёга. Назойливое жужжание. Таня ненавидела этот звук с тех пор, как родилась Влада, ненавидела мотоциклистов и весь сезон покатушек. Первенцы страдают животами. Год Влада не давала спать, выхаживали ее ночами, баюкали, но к часу, к двум улицы пустели, и по ним начинали гонять моты. Один такой, и ты снова берешь Владу на руки: укропная вода, покачать, газоотводная трубка, грелка и снова качать.

Отчасти потому Таня и не любила Серёгу – за мотоцикл. А еще за то, что всё вокруг Серёги и внутри него было горячим ветром. «Он о Коку рот вытер после борща!» – помнила и не могла простить Таня. Коку, белоснежного кота, на день принесла соседка. Но больше всего Таню угнетало, что Серёга, будучи старше Никиты на пять лет – то есть на пути к полтиннику, – обходился без жены и детей и не считал себя обделенным.

Кстати, он уверял, что в шлеме шума выхлопа толком не слышно – не успевает за мотоциклом, и прибавлял:

– Стикс – река тихая. Нехуй на ней шуметь.

Стиксом он звал любую проезжую часть, поскольку чуть что – и ты в лодке Харона. Усилить такую правду полагалось зловещим хохотом, Серёга старался. И это в канун полтинника, в двадцать первом веке.

Год прошел, как Никита с Серёгой засели в том злосчастном баре. Никита взял мохито, Серёга – виски с кофе и орешки – любимый заказ, пока есть деньги, а они кончатся раньше, чем старый друг напьется, даже Серёга видел в этом благо. С деньгами у него тянулась сложная история длиной в жизнь.

Через пару часов за окном побелело от ливня, по небесам ездили колесницы богов, в кафе валил ошалелый вымокший народ, из колонок, вторя непогоде, шумел дождь, и Моррисон напевал своих ездоков в шторм. Снова унесли пустые стаканы и поставили полные, обновили пиалу с орешками, оставили меню, а Никита с Серёгой взяли и… поругались, умудрились-таки.

Последние годы все, кто рассорились из общих знакомых, выбрали поводом двадцать четвертое февраля. Сыпались без шансов на реставрацию отношения в двадцать, в тридцать лет. Институтские и школьные друзья в одночасье становились косой и камнем. Кто-то кому-то отправлял очередную горячую новость в чат… у кого-то нервы уже сдавали, сглаживать уже не хотелось… слово за слово, и черта невозврата пройдена. Сколько набралось этих пар – уставших сглаживать.

К Никите с Серёгой беда пришла откуда не ждали, с тыла. Чокнулись стаканами и взялись обсуждать важный для Никиты текст. Серёга был такой друг, что мог прочесть книгу, если Никита просил. Редкий друг. Словом, разобрали один текст, и Серёга не пощадил его и был при деньгах – измывался долго. Все достоинства разнес в щепки, по недостаткам ехал захмелевшим катком… курил, вертел зажигалку в пальцах – поднимал, прокручивал, опускал, как поршень. Никита пялился на эту зажигалку, терпел, изображал спокойное принятие чужой точки зрения, а внутри его трясло. Не выдержал, наконец, вступился за героя важного текста, за посыл и послевкусие, за то, что это были рассказы… и не справился, увяз в своих же аргументах – так на ветру мечется пламя спички и гаснет.

Еще больше напустил Никита притворного безразличия и встал на выдохе, красный, мокрый, сунул мятую наличку под стакан – видел такое в кино. Серёга облокотился о стойку, почуял неладное, наблюдал, сжимая зажигалку. Ни радости, ни печали в его лице не было. Уговаривать, успокаивать Никиту – все было лишним. Пару полагалось выйти самостоятельно.

«Зонтик у меня есть? Нет… нет у меня зонтика… – судорожно вспоминал Никита, стараясь унять дрожь в пальцах. – Зря я так, зря… буду жалеть… обиженка».

Он уже жалел, уже хотел одуматься, отменить этот позор, а руки сами пихали мобильный в карман и закидывали рюкзак за спину. Увы, нет рычагов возврата, нет навыка непринужденной беседы – соскользнул и падаешь.

– До встречи, дружище. Буду ждать, – кивнул Серёга.

Ну и Никита кивнул – зеркальные нейроны, тупые и вредные, – и, шагая к дверям, повторял в уме: «Ждать он будет… Чего?!»

Гречка кончилась первой. Пока трудился над грудкой, Никита оглядел барную полку – бутылки теснились разномастные, разноцветные, ни одна не повторилась. Их строй замыкал дуэт шампанского с водкой, белые с зеленым блики разлетелись по стене; газики с градусами – самое злое сочетание из всех.

Злость уживалась в Серёге с рассудительностью дотошного технаря, набравшего чуть не энциклопедических познаний в области оружия, авиации, автопрома – любой инженерной мысли. Серёга мог горланить похабщину, пьяным кидаться на машины, бить стекла местного ЖЭКа, где его не хотели выслушать. А мог выдать лекцию о преимуществах «глока»: «…главный ствол американских копов. И прикинь, он из пластика большей частью, тридцать три детали, и за карьеру дает триста тыщ выстрелов».

До копейки, с учетом пеней и смены тарифа, Серёга мог высчитать коммунальную плату и втолковывать за барной стойкой: «Они жлобы и мухлюют – этот сучий ЖЭК!» – требовать справедливости от Никиты, бармена, соседа с пивом. А мог гудеть тихим басом, глядя мимо всех, куда-то сквозь стены: «Тачка – это свобода, а не средство по доставке септика на дачу».

За месяц до ссоры Серёга повредил пальцы в гараже, ходил злой – боялся, что не сможет уже держать руль как следует. Чинил сам себя анальгином и зеленкой, а всех вокруг изводил, включая Никиту. Когда дошел до травмпункта, уже и пар вышел, и рука зажила, и всю накипь лишних нервов он из себя вывел. Никита так не умел. Как хорошая скороварка, он только нагнетал давление – краснел, потел, прикусывал губу и впадал в гипноз от блика на зажигалке, а после год обминал в уме все услышанное и все, чем мог ответить, но не ответил вовремя.

Понемногу столовая наполнялась, кассовый терминал довольно попискивал. Клонило к двум. Винтажные часы, вроде вокзальных, висели сбоку от телевизора; если приглядеться, было видно, как ползет секундная стрелка.

Самые ранние, самые голодные хипстеры уже одолели ланчи, стояли на крыльце с кофе, дымили вейпами, и дым несло вдоль окна – густой, молочный. Стекла машин сверкали сквозь него, и Никита подумал: «Это блеск в глазах волшебных пони».

«Дурак ты плюшевый!» – заржал изнутри Серёга.

Ужасно хотелось курить, и Никита кинул ему в ответ, вглубь себя: «Иди в жопу! И курить я не хочу – это ты хочешь. Ты!» Серёга то завязывал с сигаретами, то начинал, потом опять клеил пластыри, ел таблетки, но, если рядом курили, он жадно полной грудью вдыхал и шел стрелять.

Чат с Серёгой за этот год опустился на дно телеги, последнее сообщение не изменилось: «Чё, в нашем баре в три? Обещают ливень». Минуту Никита смотрел на экран, на безмятежность уснувшего чата, на пустую белую полосу нового сообщения – даже поставил туда курсор… минуту жевал губу, взвешивал… Убрал телефон.

К обеду в углу зала включили торшер. Не хватало дивана, низкорослая откормленная мебель умиротворяет. Никита представил призрак дивана с пухлыми подлокотниками и с пятном от кофе – наверняка заляпают.

Минуту отдал Китам. Даже учредители премии расщедрились на подборку «ржаки». Эксперимента ради они добавили в условия приема заявок такой пункт: «В чем изюминка Вашей книги?» Ответ требовался краткий, и соблюдение этого условия во многом было важнее самого ответа. Неделю продержали новинку в положении о премии. Убрали. Все, горшочек, не вари! До Китов волна изюминок еще не докатила, но Зюзик добыл их у знакомых в руководстве премии, составил список самых выдающихся и запостил в чат три лучшие:

«Исключительная телесность. Честное, влажное сладострастие. Маслянистость» – сопровождало шестисотстраничный кирпич под названием «Одуванчик». Жанр балансировал между интеллектуальным и не интеллектуальным порно.

«Вселяет надежду, учит не унывать, вызывает непроизвольные сокращения диафрагмы». Насчет последнего Зюзик пояснил: «Смех и радость мы приносим людям». Настоящая магия возникала в связке с названием романа: «Тлен и серость».

Первое место, без дополнительных усилий, держала изюминка в одно слово: «Читабельно».

«Доступно», – отметилась Мальвина и собрала урожай лайков.

Валентин Варламович признавался, что такие подборки ходят в писательских кругах вместо анекдотов. Может, от него Зюзик и принял эту посылку сверху. Чат с Валентином Варламовичем опускался в списке телеги все ниже, ждал вердикта по рукописи А. Ливенцова… к полуночи.

– Как в сказке. – Никита хмыкнул, открыл сборник. Было полчаса.

Новый рассказ назывался «Перейти на личное». Вероятно, А. Ливенцов думал схлестнуть кого-то в семейной ссоре вопреки своей извечной меланхолии, про которую мама говорила – сладкий яд ностальгии.