Опять визит в офис откладывался на час минимум. Опять все повторилось, как с поездкой в трамвае. Никита опять прошел мимо дверей метро. Сперва Сокольники переманили, затем стук колес, теперь и вовсе обычная отмытая солнцем улица.

Никита завернул в арку. Тут прятался бар с доской посреди фасада, где мелом было перечислено все богатство меню от светлого до темного. По пятницам вечером тут битком – народ не умещается внутри, вываливает наружу, пенится, пузырится.

– Тем, кто любит вечер пятницы, стоит приглядеться к своим будням, – как-то заметил Валентин Варламович, убирая в нагрудный карман ручку.

С тех пор Никита повторял:

– Искусство начинать понедельник в субботу, увы, утеряно.

– Счастья всем даром, и пусть никто не уйдет обиженным, – с деланым трагизмом, то есть беспощадно тролля его, откликалась Таня.

В трамвае навигатор глючило, он бесконечно долго определял положение, еще дольше рисовал карту и оставил вблизи трамвайных путей слепую зону – «туман войны», какой в играх скрывает неразведанные области карт. Никита решил разведать. Вот и вся причина отсрочить офис – дурь, которую сегодня можно было себе позволить.

– У вас шнурки развязались, – указала девочка.

Никита присел, увидел рядом с собой червяка – повылезали на дождь. Бедняге не свезло, его половины разделил след велосипедного протектора. Впрочем, обе были живы и ползли в стороны.

«Может, у него внутренний конфликт разрешился». Никита затянул узел на шнурках, вспомнил, как пару лет назад они откатали вечер на байке Серёги и успели в гараж аккурат до дождя, переждали непогоду и в ночи вышли погулять. Проклятые черви все испортили – шагу не давали ступить. Серёга осатанел, втоптал очередного в асфальт и долго, старательно оттирал о траву подошвы. Остаток вечера провели на карусели детской площадки, ждали, пока червяки расползутся. Серёга прихватил фляжку, рассказал, как нашел за городом песчаные барханы какой-то промзоны и наткнулся на стаю собак, пришлось махать палкой. Он был из тех друзей, которые всегда с историей, хоть кажется, что вы живете похожими городскими жизнями.

Тогда же Серёга вспоминал, как его отец восхищался Туром Хейердалом – норвежским путешественником. В компании пятерых смельчаков тот переплыл на самодельном плоту Тихий океан, написал об этом бестселлер, снял фильм, получил «Оскар», но Серёгу вдохновляло другое. «Единственный успех Хейердала – подтверждение экспедицией "Кон-Тики" того, что шесть скандинавов среднего класса могут позволить себе разбить плот о коралловый атолл у черта на куличках», – заявляли коллеги-исследователи. Для Серёги в этом крылось свободы больше, чем для его отца в самой экспедиции. Захотели, поплыли, расколошматили! Это жизнь.

Часами он мог сыпать фактами о всяком интересном, поражаться им, как ребенок, и заражать своей страстью Никиту. С Серёгой всегда было о чем говорить. Лет в десять Никита уверился, что дружба – это главным образом разговоры, и ничего с тех пор не изменилось.

Район уходил вглубь. Навигатор тупил, прыгал с улицы на улицу, «туман войны» так и висел штриховкой в одном месте. Вдоль дороги вытянулась длиннющая пятиэтажка – с трудом Никита отыскал ее на карте, взял за ориентир. На одном из балконов дед в спортивной форме упражнялся с гирей, белое монументальное «СССР» на его груди разделила пополам молния. Рывками он вскидывал гирю, ревел, стискивал зубы. Никита слышал, чувствовал его злость. Каждый день дед рвал железо и смотрел на пустую футбольную коробку у дома – лет десять тут никто не играл в футбол, вдоль ограды распушились кусты.

Дождя в этом дворе словно не было. Посреди коробки в теплой июньской пыли купалась дворняга: проедется по земле спиной, отряхнется, как от воды, – брызги во все стороны. Облако пыли повисло над ней, сияло на просвет в луче солнца – и собака, и тень собаки двигались внутри него, золотистые.

«Волшебный пони», – вдруг увидел Никита.

Хотелось остаться тут, побыть минуту зачарованным… но отвлекла телега. Таня слала сообщения одно за другим: «Прикинь! Мы с ротавирусом. Это не ангина, не миндалины, слава богу. Господи, спасибо! Реально, счастье – это когда скрючит, а потом отпустит… Меня рвет, дети на толчках – мерзкая желтая дрисня, явно вирусная. Хоть бы меня назад не откатило, еле вес набрала… Денег переведи, как зп заберешь! У нас копейки остались… Но это хорошая новость, Никит. Это удача! Это белая полоса, которую мы заслужили)».

Никита перечитал дважды.

«Неужели обряд?» Оглянулся за спину, где в пыли резвилась дворняга.

И от Влады подоспела весточка: «Пап, Кирилла вырвало, пока он какал. Так можно))) Бесконечность не предел!» И селфи приложила – на толчке в отражении дверной ручки.

Слепая зона на карте то подступала, то отлетала в другой угол экрана. Геолокация совсем расстроилась.

«Глушат. Все жалуются, что глушат», – на ходу размышлял Никита. Перезагрузил навигатор, тот подтягивал что-то из Сети, просил еще и еще пять минут, обещал вернуться обновленным.

Вскоре дорогу преградил забор. За ним тянулись те же хрущевки вперемешку с бетоном новостроек, и было так же безлюдно. Если верить навигатору, идти надо было вперед, но мешал забор, и Никита плелся вдоль него, уже обдумывая пути отступления, и с неловким чувством впервые допускал, что пруд в Сокольниках теперь служит одной Тане. Она питала его верой, навещала и угощала солнце глотком кофе, а Никита ухмылялся, критиковал молча.

«…Критик. Ты же ненавидишь критиков!» Он закрыл глаза, замотал головой, и в этот миг на него что-то шлепнулось.

Шкурка банана.

– Урод мелкий! Ушлепок! Тока высунись! – в сердцах выпалил Никита.

Постоял, поглазел на слепые окна и зашагал прочь. Будь что будет. Он и сам кидал эти шкурки в детстве и никого ими не убил. Будь что будет… Кончится этот забор, кончится, а лето только началось. Никита сжал кулаки, вдохнул и держал этот вдох до победного – где-то он читал, что так, перекрыв на минуту кислород, можно напомнить организму, что есть вещи поважнее меланхолии.

От мыслей Никита очнулся, когда рядом взвыла сигнализация. Оказалось, забора давно нет и навигатор обновился – все совпало: слева дома расступались и проглядывало шоссе, справа – тупик и детская площадка. Ровно то же показала и карта в черте бывшего «тумана войны» – слепая зона рассеялась, как только Никита зашел в нее. Тут, на карте, белело что-то круглое, точно ангел размером с дом обронил нимб. Никита обернулся и увидел этот нимб – старое конструктивистское здание, цилиндр по сути. Огромными прописными буквами по стене изогнулось: «ЦИРК». Внизу запыленные стеклянные двери украсил лист с отпечатанным: «НЕ РАБОТАЕТ». Бумага выцвела, покоробилась, не первый сезон висела.

Никита не любил цирк, за исключением фокусов. Давно, еще в школе, папа сводил его на представление, потом до ночи шатались по центру, и папа объяснял про устройство ящиков, в которых красивых теток протыкают ножами и распиливают без вреда для здоровья.

Что у папы ни спроси – все знал.

«А я дилетант… я самозванец, и всегда был им». Никита кивнул отражению на дверях цирка, из-под слоя пыли ответили.

Впереди гудело шоссе – четыре полосы в обе стороны. Навигатор вылетел, опять глюки. Желудок побаливал, хотелось есть, где-то по пути к метро надо купить тех же бананов. А вечером эклеры и выгулять себя до боли в ногах, десять тысяч шагов минимум.

Прежде чем убрать телефон, Никита заглянул в чат Китов. Админ закрепил новый пост, и Никита впервые залез в настройки канала, обнаружил, что его владелец – Зюзик. В будущем году положение о премии обещало измениться. Время на прием рукописей грозили увеличить, поскольку каждый год их досылали после дедлайна. Кратно возрастал срок на работу жюри, множилось число номинаций, а призовой фонд грозил сократиться вдвое. «Никаких парадоксов, – в один голос отметили сразу несколько человек, лайкая друг друга. – Диплома за глаза хватит. Писатели все бессребреники, да, народ?)))». Хихикали.

Если верить Зюзику, прибавление в семействе номинаций ожидалось таким:

– лучший роман для подростков;

– «другое» лучшее стихотворение – ирония на почве вечных споров о том, что жюри опять подвело;

– лучший литературный блог – как экспансия в смежные форматы;

– и лучший продюсерский проект – показались серые кардиналы.

Последним штрихом стало вероятное исключение из будущей премии рассказов. Прежде они падали в общий поток прозы, теперь сядут на скамью запасных – крупная форма полновластно занимала нишу.

«Печалька», – оставил Зюзик под постом о рассказах, и Никита усилил смайликом со слезой, минуту раздумывал, как высказаться, и первый раз ушел молча. Достал наушники. Говорилка прекрасно справлялась. Лет десять назад была робот роботом, теперь давала фору актерам. Подняв скорость в полтора раза, Никита загрузил четвертый опус А. Ливенцова – «Мультики по воскресеньям». Ненадолго показалось, что это строчка из телепрограммы на выходные.

«До полуночи, Никита, рассчитываю», – маякнуло в памяти голосом Валентина Варламовича.

«Почему до полуночи? Что за сказочные мотивы? Он превратится в тыкву?» Наставник беззвучно развел руками, повисел призраком в мыслях и рассеялся.