В Сокольниках до сих пор продавали чебуреки, прямо у метро, как тридцать лет назад. Запах детства. Никита оглядел бумажные тарелки и комки салфеток на стойке. Чебурек прекрасен, когда добираешься до мяса.

А еще пахло кофе, теперь везде пахнет кофе – главный парфюм городов. И в Сокольниках, стоило выйти из метро, повеяло жженой арабикой. Никита встал в очередь, твердя в уме: «Американо, пожалуйста». Полез за мобильным. На море Кирилл взялся рисовать роботов с писюнами, намалюет – хохочет. Таня прислала очередного: «Тебе, в копилку экзистенциального)))», – гласила подпись, слишком часто Никита сорил этим словом.

Облака лежали рвано, тут и там проглядывала чистая голубая высь. Тот же дождь отгулял, что застал Никиту по пути к метро. Листва блестела искристым зеленым глянцем. Таня любила этот первый час после дождя – только отгремит, тянула на улицу, не могла надышаться отмытым воздухом.

Таня…

Черная полоса тянулась негласно, подтекстом и началась в декабре, с синицей, которая залетела на кухню погреться. Мороз в эту зиму обозлился, застелил гололедом улицы. Дети окончательно разлюбили школу. Никиту не сократили, как многих в офисе, но речи о повышении не шло. А еще поплохело Тане, первые анализы пришли назавтра после этой синицы, и все взялись за телефоны – искать врача.

Черная полоса.

Холодное море, цены, банкоматы, плохой интернет, а главное – миндалины Влады… ночные хрипы, тень ангины, тень больничной палаты, и какой будет эта палата там – за две тысячи километров? Кто приедет на скорой и куда повезут? Проклятый кондиционер… Все вкупе подкатило к Никите низкой волной, даже галька как будто шуршала, скользкая.

В теории именно Таня должна была просить его ехать на пруд в Сокольники и колдовать, как повелось семнадцать лет назад. Но в последние годы Таня избегала упоминать о семейной магии, боялась усмешки Никиты. И еще больше боялась обесценить обряд – слишком часто они обращались к нему по мелочам, растранжирили. Из области волшебного он перекочевал в набор семейных традиций – безобидных и бесполезных. Никита принял эту метаморфозу, но не Таня – она до сих пор верила, что поездка в Сокольники и правильное исполнение ритуала исцеляет жизнь, и эту легенду держала при себе, как драгоценность, которая станет фамильной.

И сегодня она не просила Никиту ехать туда – сам решил, по собственной воле. В дни черной полосы магическое мышление цветет пышно, бутоны раскрываются, благоухают. Сорокалетние очень подвержены. Ангелы, ритуалы, городской фольклор, если селится что-то в душе, – это напасть, это привидение на чердаке, оно гремит цепями и рисует пятна крови.

Дождавшись американо, Никита двинулся к воротам парка. Первое правило обряда гласило: к кофе можно приступать только на пруду.

Вдоль дороги тянулся автобусный парк – маленьким Никита играл тут в прятки. Два водителя стояли у старого рейсового «Икаруса», один прикурил у другого. Никита шагнул в клуб дыма и сладко вдохнул. Изначально сигарета была частью обряда, но ввиду притязаний на ЗОЖ Таня упразднила табак.

Своим прошлым, сохранившимся и в памяти, и в ящиках тумбочки, Никита питал Таню. Она с собой – в зрелость – унесла крохи. Куда все растерялось? Кто в ее семье не уследил? У Никиты чулан с прошлым трещал по швам, у Тани – ни куклы, ни колечка, ни разговоров. Фотографий ее детских скопился десяток, Никитины лежали сотнями в бумажных конвертах – что папа любил, так это жать на кнопку «Зенита» и часами торчать в ванной под красной лампочкой.

В Сокольниках Никита жил до девятого класса. Сюда семнадцать лет назад он и повез Таню на свидание и заразил Сокольниками. То свидание после презентации в книжном нового издания О. Генри, где Таня со сцены читала «Дары волхвов», а Никита немел от яда любви, – та поездка, разобранная до минут и ставшая обрядом, кончилась постелью. Близость официально закрепила магию. С тех пор Таня ездила к пруду в Сокольниках и просила, исполняя ритуал пункт за пунктом, как другие просят, стоя у икон. За семнадцать лет это стало частью семейного мифа. Таня будет держаться за него до последнего. У нее колечка с детства не осталось, а тут целый миф.

А еще их первое свидание было тем редким случаем, когда Никита так и не понял, что случилось. Они с Таней стояли на берегу пруда, целовались… Вдруг с воды, на ровном месте, покатила волна, поднялась и замочила Тане сапожки.

– Водяной, – доложила старушка, кормившая уток неподалеку.

Всех раздражают эти слипшиеся целующиеся парочки – даже водяных.

Пришлось ехать к Тане домой, менять обувь. Никита взял такси, взял вина для глинтвейна, чтоб отогреться, мокрые ноги – не шутка. Через пару часов они с Таней разложили диван. Вечером она читала О. Генри уже ему одному. Блузка лежала на полу скомканная, и вверху, вишенкой на торте, горела красная пуговка.

Семнадцать лет назад.

По границе с парком шли трамвайные пути. Положить на рельс монету было следующим после покупки кофе пунктом обряда. Зачем они сделали это семнадцать лет назад вместе с Таней, Никита не помнил. Заплатил, наверное? Кому? Ангелам? Он порыскал в кармане, нашел пять рублей на удачу. Везло – ведь забыл про монету, бегал бы сейчас, искал это железо, никому не нужное, со своими карточками. Подышав на нее, потерев о штанину, чтобы блестела, оставил плату на рельсе и поспешил в парк.

После дождя в просеках было сыро и безлюдно, лужи дырявили землю. Вглубь чащи уходил розарий, но дымка съела его, и колесо обозрения, и шашлычную. На переднем плане ветки роняли капли, длинная, оборванная, вилась на ветру нить паутины.

Единственным, кто встретился Никите по пути к пруду, был щуплый смуглый мужичок в комбинезоне ремонтных служб и с перьями волос за ушами. Он забрался на стремянку под фонарь и выкручивал лампочку размером с голову. Было в этом мужичке что-то фольклорное, что-то от мелкой нечисти, которая если и прислуживает, то все выходит боком.

Захотелось щелкнуть его на камеру. Никита полез за телефоном и увидел непрочтенные в телеге. Киты взбивали пену хвостами, чат кипел. Две заявки, одна другой краше, спорили, какая лучше. Первый улов был от Зюзика – на его аватарке красовалась блоха. В жизни Никита его не видел, судя по профилю в сетях, это был любитель Эдгара По, тучный молчун, склонный к готике, – напечатал три рецензии и, со слов Валентина Варламовича, писал что-то объемное про гаргулий. Сегодня Зюзику достался автофикшен с короткой насыщенной биографией в нагрузку: «Пишу пару лет. Специализация – эротический автофикшен с элементами буффонады. Имеются наработки в жанре колоссального автофикшена (пока не издано). Интересуюсь нуаром».

Второй искрой чата поделилась Мальвина – с аватарки смотрели два подведенных глаза на сиреневом фоне. Никита учился с этой девочкой у Валентина Варламовича, сидели на соседних стульях и слова друг другу не сказали за весь курс, но запомнились ее маленькие круглые очки и идеальный почерк. Мальвина выложила в чат отрывок из заявки, которая пришла на общую почту премии: «Мультижанровая опера. Самоучитель духовного пути для подростков в стихах, с авторскими иллюстрациями!»

«Дались им всем эти подростки», – было общим мнением.

Между тем, пока Киты упражнялись в сарказме, в номинацию «Проза» пришло сразу девять романов одной заявкой – причалили нефтяным танкером. Кому-то из коллег крупно повезет.

Краткости текста Валентин Варламович посвящал целое занятие. Сам он держал читателя на диете из предложений в пять слов, но ложились они исключительно плотно. Ранние его романы были пышнее – с годами стиль высыхал, книжки становились тоньше, а читались дольше и даже на вес казались тяжелее – этакие спрессованные бруски. За последние двадцать лет эти бруски прошлись по главным премиям, взяли каждую по разу, и Валентина Варламовича мало заботило, что критикой его не балуют и интервью берут редко, с опаской, – всем и во всем он давался с трудом и предварительной работой. Удельный вес его романов топил их, тянул на дно, и все равно каждую лекцию он традиционно завершал парафразом слов Хармса:

– Коллеги, писать надо так, что бросишь в окно свой текст – и стекло разобьется.

Тане Никита не сказал, что поехал в Сокольники, – потом, когда станет ясно, что этот обряд – фуфло и все обряды – фуфло, тогда скажет. Вскоре он вышел к пруду, одна за другой на посадку зашли две утки – по воде расползлись белые следы. Берега окаймил камыш и кружева ряски. Серые валуны выступали над водой – с последнего визита ее убавилось на полметра… не доливали воды.

– Ну, пошли, – тихо скомандовал Никита.

Обряд вступал в главную фазу: пруд следовало обойти вокруг, «замкнуть сакральное кольцо», поясняла Таня. Уже можно было браться за кофе. Он остыл и стал кислым. Сахар спас бы положение, но, во-первых, ЗОЖ, а во-вторых, Никита забыл о сахаре.

С другой стороны пруда, словно уже закончил обряд, шел мальчик-студент – худой, сутулый: кеды, кепка, рюкзак… и вейп. Дым летел кучеряво, сказочно, будто в нем жили волшебные пони из мультика. Он мог пахнуть клубникой со сливками, яблоком с корицей, шоколадом. «Клево. – Никита проводил взглядом студента. – Захотел и приехал. Ни отгулов тебе, ни в счет отпуска». Новое облако дыма потянулось за кепкой, как за паровозом.

Обойдя пруд наполовину, Никита встал у щитка с просьбой «Не купаться и не кормить уток». Семнадцать лет назад у этого щитка он целовал Таню, и было сладко. Неподалеку одна из старушек как раз кормила уток. Совсем опьянев, Таня повернулась в объятьях Никиты, прижалась к его груди спиной, взяла из его рук кофе и поймала в стаканчик солнце. После выпила половину, а вторую отдала Никите.

Еще была сигарета… и снова целовались… а потом они надоели местному водяному.

Теперь Никита проделывал это все в монорежиме, без поцелуя, без сигареты. Таня допускала театр одного актера, уверяла, что обряд сохраняет силу, если отнестись серьезно. Словом, добро на сокращенную версию было.

И снова, как с монетой на рельсе, Никите везло, хотя с сегодняшней погодой были все шансы провалить главное: солнце для ловли в стаканчик требовалось полное, голенькое – ясный кругляш. И стало оно таким в последнюю минуту, протопило тучу, ангелы смилостивились. Никита поспешил снять крышку со стаканчика и поймал в него солнце. Желтым слепым глазом оно смотрело на пруд. Где-то в чаще пронзительно, как младенец, закричала птица.

«Какие причудливые у них голоса», – подумал Никита и, морщась, допил кофе.

Он уже покидал парк, уже шел к воротам. По дороге разлеглись лужи. Теперь, стало быть, в офис, затем к папе – наболтаться с ним, поесть, потом гулять – до боли в ногах, ноющей, тупой, восхитительной.

«Просто захотел и приехал…» Никита вспомнил кепку студента и клубы дыма, в которых жили волшебные пони, но вышел из ворот парка – и сразу миражом повисли двери метро, эскалатор, мерный неубывающий гул, мрамор, тонны мрамора. Захотелось провести рукой, как по запотевшему стеклу, и стереть наваждение. Нет, только не под землю… осторожно, двери закрываются… только не сейчас.

У перехода темнела пустая трамвайная остановка. Никита прошел мимо, вернулся, обогнул ее, из любопытства встал у табло. Следующего трамвая оставалось ждать четыре минуты.

«Куда он повезет? Надо загрузить карту».

В телефоне Никита с ходу отвлекся на рабочий чат: кого-то поздравляли с днем рождения – какое-то женское имя с отчеством. Изобилие букетиков и восклицательных знаков. Никита тоже оставил «Поздравляю!», смутно понимая кого…

Так не хотелось в офис…

Две минуты, и подадут трамвай.

Никита набрал маме. Гудки, гудки. Хоть бы сама перезвонила.

Полюбовался, как сверкают рельсы, уходя в точку. В конечном счете все трамваи ходят плюс-минус в центре. Следующий рассказ в рукописи А. Ливенцова назывался «Посидеть на дорожку», что Никита и сделал, сев на лавку под козырек остановки. Пока мобильный загружал текст, с горки полетел глухой трамвайный звон.