Никита сел на унитаз, подпер рукой голову. Лейка душа поблескивала в утреннем полумраке, и блестела капля, свисая с крана, и все кремы и шампуни по углам ванной взял первый слабый блик. Этажом выше уже гремела фальшивая песня – сосед намывался. «Он поет по утрам в клозете», – вспомнилось голосом Валентина Варламовича, который не уставал напоминать о важности первой фразы.

С собой Никита прихватил телефон, включил его, потолок и стены осветились бледно, и сразу же прилетело в телегу – день начался. Писал Валентин Варламович – наставник, хоть он запрещал себя так называть, поскольку привяжется намертво, что ты ученик и под чьим-то крылом. В сообщении он закрепил рукопись, хотя обычно присылал их вечером, проглядев самотек за день. Но сегодня выбрал утро, день только вылуплялся в недрах земли.

Стало быть, старик уже на ногах, семи нет – в такую рань, в его годы. И какой умище – особая порода людей, словно кто-то сам получается, а иных делают. И когда Валентина Варламовича делали, ему в голову поместили дополнительный моторчик. Никита помнил, как впервые встретил этого аскетичного, высохшего в старика мальчика с аккуратной седой бородкой и решил, что лет двадцать назад Валентин Варламович выглядел так же, а еще двадцать – примерно так же, только борода не поседела. Наставник любил дорогие ручки и дорогие, начищенные до острого блеска туфли. Ни разу Никита не видел на нем свитер – пиджак, только пиджак. «Хемингуэй отнял у русского писателя свитер», – как-то заявил Валентин Варламович и развел руками.

Стоило погасить мобильный, затолкать в тьму сознания набежавшие мысли, вернуться в кровать и с большой вероятностью провалиться в сон. Спать можно было и час, и два, поскольку на сегодня Никита выбил отгул в счет отпуска ради встречи с папой. Неделю назад Таня с детьми укатили на юг, на море поближе, и Никита полюбил оставлять дверь туалета открытой. Солнце ложилось к ногам, пылинки плыли в воздухе, счастливые, беззаботные.

И все-таки он не вытерпел – полез в чат с Валентином Варламовичем за этой новой рукописью. «Никита, приветствую! Еще один сборник по Вашей части. Надо бы за сегодня управиться, но терпит до глубокой ночи. Завтра отчетность, теперь всегда так по четвергам. Берете?»

Рукопись называлась «День поперек недели», ее сопровождали синопсис и биография автора – Ливенцова Александра Валерьевича, родившегося в 1982 году в Москве, имеющего высшее техническое образование и публикации в журналах, что выделялось особо: «Знамя», «Юность», «Урал», «Волга»… Собственно, перечисление журналов, где издали А. Ливенцова, и было его биографией.

Никита прочел название рукописи и вмиг покрылся испариной. Если бы из дома напротив кто-то посмотрел в бинокль, то увидел бы в тени ванной подсвеченное мобильным лицо с открытым от удивления ртом – изумленное детское лицо заспанного сорокалетнего мужчины.

«День поперек недели» был сборником рассказов. По уверению автора, их объединял дух девяностых, но без ужасов бандитизма, без олигархов и политики, а исключительно через внутренний мир подростка. Последнее Никита прочел вслух и не узнал своего голоса. Странно начался этот день, странно… редкое совпадение – красивое, как все творения ангелов.

Нет – это был вызов! И, учитывая сегодняшний отгул, ангелы шли навстречу – выделили окно…

Или все-таки совпадение? Мир скучен, Никита знал – чудеса объясняются совпадениями. И что это, очередное, случилось в единственный свободный день недели, поперек нее – не повод впадать в мистицизм. Совпало так. Просто очередная среда, чуть богаче на события своих бесчисленных сестер-близняшек.

Или вызов?! Его можно было и отклонить: «Простите, Валентин Варламович. Никак сегодня не получится…» Сослаться на «приболел», на «обстоятельства», на ту же встречу с папой, из-за которой взял отгул. Можно было и отклонить… Никита закусил губу. Неудобная эта мысль встала в уме, как кость в горле. Нет, ангелы мстительны. Сперва ты им откажешь, потом они – тебе.

«Здравствуйте, Валентин Варламович. Да, конечно, я возьму рукопись, управлюсь за сегодня и отпишу Вам», – выслал Никита. И легче стало, и тяжелее. Вызов принят, подпись поставлена. Ангелы довольны и топают босыми ножками по мякоти облаков. Одна галочка, две, над чатом повисло «печатает…», и уже отскочило в ответ: «Вечером, коллега. До полуночи. Утром возьму в работу. Рассчитываю на Вас!»

«Роковая полночь наметилась. – Никита перечитал дважды. – Не понимаю, если нужно утром, то можно отправлять до утра. Почему до полуночи? Средневековый романтизм».

На курсах, где Валентин Варламович преподавал основы литературного мастерства, на одной из первых лекций, черт дернул Никиту вступиться за рассказы, за всю короткую форму – мол, не хватает ей внимания, и из каждого утюга: «Пиши роман». Валентин Варламович, издавший к тому времени десяток романов, кивнул и обратился к группе: «Коллеги, оставьте рассказы – это все холостые. Работайте с большой формой». Толстую читательскую шкуру мог пробить лишь роман – об этом говорили и логика, и статистика. Но больше всего группу впечатлил быстрый, устный и очень наглядный подсчет Валентина Варламовича.

– В среднем роман пишется три года. На мои, как правило, уходило не меньше. Жить мне осталось, допустим, лет двадцать. Это безоблачные прогнозы, чаще силы преувеличивают. Итого семь романов. Думаю, пять – в лучшем случае. Скорее три. И это при условии, что никаких – никаких рассказов.

Если лекции кончались и разговор касался короткой формы, Никита продолжал защищать ее – тащило по инерции, хотя все видели, что он тяготится этой ролью и Валентин Варламович тоже. В личных беседах с Никитой он замечал, что неплохо бы крупную премию по рассказам, но премия – это бюджет, и цифры там набегают приличные. «А вы, Никита, начинайте роман», – обычно завершало беседу.

Было это позапрошлым летом. С тех пор у Никиты копились публикации в журналах – рассказов, разумеется, – редкие, долгожданные. А в начале этой зимы Валентин Варламович стал членом жюри одной молодой, но окрепшей премии. Пятый год она держалась на плаву в наших холодных водах благодаря энтузиазму команды и удаче с одним немолодым меценатом.

Называлась она «Тау Кита» в честь созвездия в Южном полушарии, где астрономы подозревали наличие жизни. О Тау Кита еще Высоцкий пел. Полвека туда летят космолеты очарованных фантастов, режиссеров и разработчиков игр. Там если и нет жизни – человечество ее наладит, слишком много вложено.

Вокруг премии держался ажиотаж, тексты слали и слали. Очень скоро Валентину Варламовичу понадобилась помощь: заявки не успевали оформить, не то что прочесть. Рост интереса к этому конкурсу и к другим симметрично компенсировал упадок интереса к литературе в целом – парадокс, который перестал удивлять. Полная гармония будет достигнута, когда число читающих сравняется с числом пишущих.

Теперь все заявки доставались команде помощников, они вычитывали тексты и отбирали лучшие для членов жюри. Полгода назад Валентин Варламович позвал Никиту в эту первую линию обороны его номинации – прозы. Послал вороне Бог кусочек сыра. Никита согласился и потерял покой. Тексты шли на все адреса, во все мессенджеры и соцсети, включая личные, учредителей, кураторов и членов жюри. Нередко в русских романах героев звали Ник и Моника, Эдриан, Марк, Пенелопа… Часть заявок включала одну первую главу – авторы опасались, что целиком их труд присвоят менее талантливые писатели, волею судеб вставшие во главе премии. Нередко приходили письма с единственным упоминанием вроде «Лауреат премии Святого Макария» и вордовским файлом, названным крупно и коротко: «ТРУД».

К концу первой недели помощники Валентина Варламовича завели чат – сами, втайне от наставника, с единственной целью – делиться «ржакой», то есть самыми выдающимися заявками. Достался тебе концентрат вроде «К письму прилагаю архив с расширенным руским языком» – отправь в чат, дай и другим выпустить пар. Назвали его с цинизмом и данью уважения к далекому именитому созвездию в Южном полушарии: «Киты и го́вна».

Китов – обороны первой линии – было шестеро, все знакомые знакомых и с багажом публикаций. Трое пришли с тех же литературных курсов, еще троих Валентин Варламович наскреб по своим закромам.

Никогда в жизни Никита не читал так много и такой туфты. Все шестеро диву давались и устали подбирать смайлики. Сама собой негласно организовалась антипремия. За расширение «руского» языка ее выдали внеурочно. Через день шорт-лист возглавил роман, на страницах которого «пчеловод Вольдемар пребывает в дурном союзе с внешним миром», – два тома.

И тут снова Никита обмолвился, что любит рассказы, – в общем чате… какое-то проклятие. С тех пор он получал изрядную часть сборников. Остальные Киты открещивались, находили «обстоятельства», хотя с охотой обсуждали рассказчиков и их заявки.

«Как поеду от папы, куплю эклеров», – решил Никита, глотая кашу. За завтраком он съедал семь пилюль из банок с разноцветными крышками – все полезное.

Помимо «Китов», не утихал и рабочий чат – всегда висел с непросмотренными сообщениями, числа доходили до трехзначных. Сегодня туда можно было не заглядывать: чтивом Никиту озадачили, а на работе все в курсе, что он отпросился. И все равно он полез в офисный, промотал до конца – избавил от навязчивого кружка с растущим числом. Увы, вся глупость заключалась в том, что и сегодня, в отгул, придется съездить на работу – взять конверт с зарплатой, положить на карту и отправить Тане.

«Даже сегодня!» Никита изнывал.

С бухгалтерией он условился, что явится до обеда, себе обещал, что уже к полудню. После визит к папе на час-другой – поболтать о всяком. Остаток дня – свобода. Три дела на сегодня: бухгалтерия, папа и нагулять себя до боли в ногах под молодым июньским солнцем.

А вечером эклеры.

Во дворе намело тополиного снега, куда ни глянь – сугробы. Выйдя из подъезда, Никита вдохнул пуха и зачихался. Взвесил еще раз в уме: «Пух, как снег… да». Валентин Варламович просил ежедневно упражняться с метафорами.

Вскоре заморосило, и пока Никита доставал зонт, разыгралась гроза. На полпути к метро встретилась неколебимая в своем деле шеренга поливальных машин – освежала городские улицы под стеной дождя. Привычная экзистенциальная картина.

«Камю и Сартр, разобраться, не забыть», – навеяло по мотивам экзистенциального. Валентин Варламович выделял этих двоих, просил освоить.

Из-за дождя и шума проезжей части Никита пропустил звонок мамы, а после она не брала. Вечно ее мобильный на беззвучном.

Зато в телегу строчила Таня, жаловалась, что отдых мог бы быть лучше: вайфай – дрянь, цены конские, народ на набережной сумрачный и разговоры об одном – однозначно все или нет? Продавцы, таксисты, экскурсоводы чуть что переходили на крик. Вдобавок уже дважды зависали банкоматы, чудом Таня вызволяла карточку и теперь каждый раз боялась, что денежный истукан уснет посреди операции.

И опять заболели дети. Проклятый кондиционер. Опять Кирилл в соплях, а у Влады миндалины и хрип по ночам, замаячила перспектива ангины. С Владой всегда как по тонкому льду – уже тридцать девять, руки-ноги ледяные, того гляди начнутся судороги. Последний раз пришлось уложить ее в больницу. И вот снова… замаячило.

Никита собирался к ним на море только через месяц, на две отпускные недели – открыть и закрыть южный сезон этого лета. Осенний отпуск из экономии – уже тут: в делах, в писанине.

«Телегу проверяй, напишу сюда», – оставила напоследок Таня. Это сулило скорый увлекательный челлендж – выкупать заказанные ею шмотки или те же банки с утренними пилюлями. Удивительно, как эта женщина могла занять делом, находясь в двух тысячах километров и с плохой связью. А все пуговичка… Была у Тани белая блузка – семнадцать лет назад – и на блузке пуговичка, красная, как то яблоко, что проворонили бестолковые ангелы.

Спускаясь в метро, Никита достал наушники, включил шумодав: звуки присели, весь вездесущий грохот – горячий, опасный для здоровья… все в этом городе губит… все, кроме пилюль из банок с разноцветными крышками. «Скоро только их будем есть», – обмолвилась Таня, закупая в начале года очередную партию – как раз пришли ее анализы, и стало ясно, что операции не миновать.

«Кому и какую жертву принести, чтобы полегче стало? – с конца зимы стыло в мыслях. – Это просто кризис или экзистенциальный?.. Камю и Сартр – не забыть, разобраться…»

Вдруг, уже на станции, вместе с грохотом отходящего поезда и наставшей взамен тишиной, Никите пришло на ум: «А может, провести наш обряд? Может, пора?.. Ударить доморощенным волшебством по бездорожью и кризису средних лет… ангелы будут довольны, они такое любят… наш невинный ритуальчик… это значит – пилить в Сокольники… Неужели все так плохо, Никит?»

В чате Китов температура поднималась. «За бесплатно я бы это читать не стала», – увидел Никита внизу ленты. Знакомое чувство. Сегодня радостная возня закипала вокруг строки из новой заявки: «Роман на острие метамодерна – концентрирует полярные смыслы в радиусе прямого действия». Орды смайликов скалились под постом.

Из тоннеля накатывал гул, фары поезда высветили во тьме изгиб рельсов, над путями качались люстры. «В Сокольники – это приличный крюк… ради нелепого ритуала… Ради чего?»

Спрятавшись в углу вагона, Никита загрузил рукопись авторства А. Ливенцова. Первый рассказ так и назывался, как весь сборник: «День поперек недели» – и начинался с распития кофе, уже банально.

– Вызов принят, слышите, ангелы? – тихо, чтобы не смущать никого рядом, прошептал Никита.