Август девяносто девятого был сухим и ветреным. Настало тридцать первое, назавтра меня ждало начало второго курса, опять институт – чувства разные, но уходящего лета жаль.

К семи вечера мама ждала меня у себя на работе, в мебельном салоне, чтобы я помог довезти до дома списанный кожаный пуфик. Брак диагностировали из-за дырявого шва обивки – залатать его для мамы пустяк, вечер у телевизора. Ее подруги везли домой торшеры, вешалки, ковры… увы, брака очень много. Всякий, кто мог урвать где-то что-то, не сомневался, что добирает свое.

Пуфик был увесистый, я примерился к нему, подержал, опустил на пол, и мама задвинула карлика обратно под стол. Сюда бы Петю, взвалить на его могучее плечо, но мой дружок и сам умел занять себя. Теперь перед встречей с ним следовало позвонить, убедиться на всякий случай, точно ли он явится. Дважды я, дурак, впустую дожидался его у подъезда – пенсия поглядывала с лавок, шепталась, подозревая, что моя девочка опаздывает. Забывчивый, говнюк.

А девочка от меня ушла.

К середине лета родители услали прекрасную Н. в деревню – она писала редкие письма, в которых все уже было ясно, но мы оба нуждались в официальной церемонии закрытия отношений. И я ждал полтора бесконечных месяца. С началом учебы прекрасная Н. вернулась, в трубке зазвучал ее голос – холодный, чужой, – отпали всякие сомнения. Встречу она отложила на день. Я согласился, повесил трубку, походил по балкону своего пятнадцатого этажа, выкурил сигарету и понял, что не выдержу и перезванивать не стану. Месяц терпел, а еще один день уже невмоготу. Поехал без приглашений… на официальную церемонию закрытия. Маршрутка, метро, маршрутка. Всю дорогу я хотел одного – эти последние наши общие полчаса держаться достойно: раскованно, с иронией. И узнал, что, если двадцать лет рос одним, другим не станешь даже на полчаса.

– Посиди тут. Есть хочешь? – Мама указала на диван с налипшим ценником. Мебель была частью экспозиции, сидеть на ней запрещалось, но к концу дня об этом забывали.

Ужинать я отказался. Смотрел, как линяют с работы мамины «девочки» возраста «опять ягодка»: переобуются, сумку на плечо и «пока-пока» – у каждой дети, всем еще в магазин.

Мама наводила последнюю быструю красоту перед зеркалом и отвлеклась только на Артура. Он появился вдруг, подмигнул мне: «Привет, студент!» Артур любил очки в толстой оправе и пиджак, вообще любил одеться строго, а вести себя по-свойски, чем сразу располагал. Многословный, благоухающий и краснолицый. Еще ярче его лицо горело, когда Артур надевал белую рубашку, а только их он и носил. Пару весьма дорогих подарила мама.

Десятый год они встречались, и на те же десять лет он был младше мамы. Хороший человек, ничем ни разу не обидел ни ее, ни меня. Помогал как мог и когда мог. Сегодня было бы очень кстати закинуть этот пуфик в багажник его «фольксвагена», но Артур заскочил лишь чмокнуть маму и вскоре растворился за стеклами салона, умчал, извинялся – дела.

На прошлых выходных мы втроем ездили к нему на дачу расстреливать из пневматики осиный улей под крышей бани. Артур шутил, что осы жалят неверных, и поглядывал на маму – она шутила, что олени скидывают старые рога, чтобы отрастить новые. Десятый год шутили. Пару раз в месяц он приезжал к нам, обычно по пятницам: ужинал, оставался, субботу проводили в хлопотах, а после гнали к нему на дачу.

Он звал меня «студент», я его – Артур и на «вы», с чем он боролся, не теряя надежд, а я не мог, не умещалось у меня во рту это маленькое «ты», и я «выкал», обижая Артура и заставляя краснеть маму.

От метро мы с мамой ехали на троллейбусе, заняли лучшие места – угол задней площадки. На стекле размашисто чернело: «Улыбнись, недопездыш!» Готов поклясться – маркер держал Петя. Мама не улыбнулась – села на пуфик, троллейбус отчалил, и мы стали покачиваться, как на волнах.

Раньше в эти дни она возвращала меня из деревни в школу, теперь вспоминала свою учебу:

– Сколько себя помню, боялась в школьный туалет провалиться. И этот мороз зимой, до судорог. – Мама поежилась.

Бабушка признавала две оценки – пятерку и остальное. На этой установке мама кончила школу с медалью. Меня с трудом вытягивали два репетитора. «Пишет как акын», – вздыхала, если я лез к ней со своими писательскими потугами.

Люблю звон троллейбуса. Колеса поймали канаву, салон качнулся лениво. Троллейбусы и прочий городской транспорт сродни крупным толстокожим животным. Душа троллейбуса легко приживется в бегемоте, и наоборот – мне так кажется.

Мама достала из кармана пиджака зубочистку, стала жевать:

– Помню, дед крутил кино о туземцах, документальное. Песок, пальмы, хижины. И всем до лампочки были эти туземцы, никто из класса не досмотрел даже, а я ходила на сеансы, пока дед не отдал бобины. Боже, как интересно было. И когда школа кончилась, никто из наших никуда не уехал. Все остались.

В окне троллейбуса тянулась набережная, по парапету расселись чайки. Мама поглядела на меня, переложила зубочистку в другой угол рта.

– Но у нас была родня в Москве, у меня одной. Двести рублей скопили на взятку, а кому давать, как, сколько – никто не знал, все темные. Но медалисты сдавали один экзамен. Я легко сдала, с первого раза.

Троллейбус завернул на перекрестке, пополз вглубь района, река сверкнула напоследок медью. Маме город казался пыльным, все и всегда она протирала. Я этой пыли не видел, привило с детства.

После вступительного экзамена мама вернулась на лето в деревню и уже к исходу августа с концами отбывала в Москву. Накануне они поругались с бабушкой, молчали до самого отъезда. В те дни бабушка часто повторяла: «Была дочь, а станут письма от дочери». Дед, чуть что, лил слезы, легче ему становилось только после вечернего стакана. На вокзале он провожал маму и плакал, шагая по перрону за поездом.

Остановка. Мы вышли последние, я выволок пуфик и лишний раз отметил, какой он тяжелый. Сумерки напустили синевы, но наши панельки стояли белые, нетронутые вечерними красками. Мама похватала остатков с полок продуктового, встала в очередь в кассу. Я ждал у выхода, стоило кому-то пройти туда-сюда, и двери послушно разъезжались – в такие моменты хотелось извиниться перед ними.

Дома мы определили пуфик под вешалку прихожей, я плюхнулся на него, стянул кеды и согласился, что так удобнее. Мама отвернула его швом к стене – это временная мера до первого свободного вечера. Вышли на балкон – весь город в огоньках, все крошечное.

Потом я взялся подбирать репертуар на центре – без музыки время стояло на месте. Мама покачала головой – ей, стало быть, идти слушать радио на кухню. Нам становилось все теснее в однушке, словно стены потихоньку сжимались. Дважды мама кричала с кухни, чтобы я сделал потише, а когда явился ужинать – прижала палец к губам.

– …На данный момент, по главной версии, в торговом комплексе «Охотный ряд» взорвалась связка петард, – торопливо озвучило радио. – Между тем очевидцы насчитали у входа в комплекс шесть машин скорой помощи, Манежная площадь оцеплена…

Я закусил губу, мама тоже. Это наше семейное – закусить губу. Петарды? Манежную перекрыли из-за петард? Шесть машин скорой помощи?! За ужином радио еще несколько раз сообщило, что скорых у входа в «Охотный ряд» становится больше.

Позже, когда я уселся за комп и напялил наушники, мама вернулась, встала у моего стола, давая понять, чтобы я снял их. Донеслась новостная отбивка радио – мы прислушалась, но все заглушил лай собак с улицы, и мама сказала:

– Я подумала… знаешь, после этих разговоров про переезд…

– Какой переезд?

– Из деревни, Саня, очнись, пожалуйста. Знаешь, я тебя не виню, но в последнее время получается, что я на этой кухне поселилась. Я там ем, читаю, шью, слушаю новости, я там и спать скоро буду. Купим туда телик, и я устроюсь на кухонном диване. – Она постучала костяшками по столу, отвернулась. – Нет, Саня, это не дело.

Я опустил взгляд, закусил губу… опять эта губа… стал ковырять пальцем коврик мышки.

– Надо что-то думать… менять эту нашу с доплатой на двушку где-то у черта на рогах. Может, Артур поможет… должен… хотя ничего он не должен, – прибавила мама удивительно спокойно и подвела итог: – Надо переезжать. Настраивайся потихоньку.

Еще раз постучала по столу, точно оставила мне этот звук в придачу к мыслям, и вернулась на кухню.

* * *

С виду все троллейбусы похожи, как бегемоты, но именно в этом месяц назад мы с мамой везли пуфик. «Улыбнись, недопездыш!» – чернело на стекле клеймо Пети.

– Мы такие маркеры продаем, перманентные. Фиг отмоешь, – посетовала мама.

Не удивлюсь, если мой дружок тут и помочился в угол, заявил о своем праве. Теперь этот бегемот исключительный, лично Петин.

Половина салона была свободна, все сидели у окон, любовались ночью. Улица лежала пустая, точно дворники вымели с нее вместе с мусором всех прохожих. Проехали мимо супермаркета, у парадного входа мужик в костюме хот-дога курил и молча раздавал листовки.

На балет я согласился ради мамы – изредка ей удавалось окультурить меня. Постановка была новаторской, столицу посетила труппа французского модерниста – Мориса Бежара. В одном из актов на сцене установили трехметровую коробку без лицевой стенки – танцор появлялся из-за кулисы, отплясывал и стоймя укладывался в коробку. Потом второй, третий… двадцать пятый… до полного наполнения.

И Артур подвергся борьбе с невежеством, ходил на ту же программу – остался в смешанных чувствах, уверял, что в Большом танцуют не хуже. От этих слов мама поскучнела, сменила тему на кино. Артур живо откликнулся, стал нахваливать Майкла Дугласа, и она упомянула, что его отец играл в «Спартаке» – имелась в виду голливудская классика. С сомнением Артур принялся вспоминать состав команды, уверял, что такого не было за все годы российского футбола.

Гаснущий город бежал за окнами старой черно-белой хроникой. Река умножала огни фонарей. Чайки спали на парапете – жирные, серые, как грязные подушки.

– Хоть немного тебе понравилось? – спросила мама о нашей культурной программе.

– Когда в коробку набивались.

– А «Болеро»?

– Тоже круто.

Она вздохнула, на стекле наросло матовое облако, и мама протопила в нем пальцем дырочку. Запахло табаком, я оглядел опустевший салон и понял, что курит водитель.

– Я тоже курила.

– Ты?

– Я рассказывала, давно уже, когда гастроскопию тебе делали. Ты забыл. Все пять лет в институте курила. Что за студент без сигареты?

Невольно я запустил руку в карман, к пачке, которую забыл выложить. Так шпионы и выдают себя.

Первую стипендию у мамы украли – сорок пять рублей. Столько лет прошло, а обида держалась, и сумма помнилась.

– Однокурсники все до одного были городские. Все. Я тут своей себя почувствовала года два назад, когда начальником стала. – Мама стерла со стекла что надышала, оставила фонари без нимбов.

Троллейбус словил канаву, скрипнул жалобно, нехотя зашел в поворот.

– Нет у тебя зубочистки? Пожевать что-то хочется. – Мама пошарила в карманах. – Помню, когда в общаге жила, достала билет в Большой театр на «Чио-Чио-сан» с Вишневской. Это был восторг! Какой-то новый масштаб. Я онемела в кресле. Чтобы вас так пронять сейчас, надо инопланетян живьем показывать.

«Чио-Чио-сан»… Вишневская… Я покивал, представил большеголового зеленого инопланетянина. Заядлой театралкой мама не стала, но театр волновал ее. И сейчас с волной фонарного света я увидел в ее лице беззвучную застывшую ноту.

– Зимой дед приехал, ходил ко мне в общагу. В деревне за лето с осенью половина моих одноклассниц замуж вышла, все с животами… дед сидит, травит сплетни, а мне скучно. Москва шлифует. Раз надо сходить в Большой, один раз.

Гуляли с ним тогда по парку. Иду, распинаюсь взахлеб о Вишневской, обернулась, а он осел на колено и прям на глазах валится, прямо в снег. Сказал, жар в голове, а нос ледяной, щеки ледяные. Как я испугалась тогда. И к вечеру ни следа – румяный, веселый, съел больше меня втрое. Так он всегда аппетитно ел. – Мама засмеялась беззвучно. – Когда уезжал, забыл запонки, а после я каждый год забывала их. Так и лежат, латунные с малахитом зеленым.

Видел я их в маминой шкатулке, никогда не понимал, зачем они. В последние годы из разговоров с бабушкой мы знали, что характер у деда портился, что он запросто мог пнуть угодившую под ноги курицу так, что бабушка уносила ее на кухню, и легче ему становилось только от вечернего стакана.

Доехали, наконец. Послушный, сонный троллейбус подождал с открытыми дверями у пустой остановки, фыркнул и захлопнул их. С каким удовольствием он улегся бы прямо тут на бок.

– Что-то я о Пете давно не слышала, – то ли сказала, то ли спросила мама, пока мы шли к дому.

Неделю назад Витьку исполнилось девятнадцать, праздновали суровым мужским составом. Под конец Петя отличился – ушел за добавкой с нашим банком и не вернулся, встретил какую-то «коробочку», как он нежно называл потенциальные объекты для совокуплений. Деньги, кстати, сберег. Петя огорчал так долго и старательно, что я перестал обижаться, нарастил мозоль от его небрежности. Обрастешь изнутри мозолями и станешь неуязвимым – приятное, надо думать, чувство.

– Давно?.. Да, пожалуй. – Я обернулся к Петиной шестнадцатиэтажке, она темнела черной плитой на пригорке, его окна выходили на другую сторону.

В прихожей, только захлопнулась входная дверь, мы сразу поняли, как устали, сняли куртки – вешалка скрипнула дважды, пуфик вздохнул под мамой. Так он и стоял дыркой к стене. Первым делом мама пошла на кухню – скоро будут салат с омлетом.

Я упал в кресло перед компом, даже свет не включил – комната дремала во мраке, не хотелось ее будить. У края стола лежали распечатки моих рассказов – мучил ими друзей и родню. Беленькие, под пошлым лунным светом, эти листики были самым ярким пятном в комнате.

Вдруг, не щадя тишины, зазвонил телефон – в первом часу ночи. Чертыхаясь, мама пошлепала в прихожую, сняла трубку: «Да-да… ничего страшного… нет, не спим…» Минуту спустя она зажгла свет в комнате.

– Сань, это Вера Васильевна, наш риелтор.

Я повернулся в кресле.

– Она звонит в любое время, я разрешила. Сань, нашелся покупатель на нашу однушку. Нашелся, представляешь?! За нашу цену!

К часу ночи мы запекли курицу и открыли пачку зефира, которую мама берегла на Новый год.

* * *

Телебашня еле виднелась – снег валил третий день, весь декабрь копился на небесах, теперь ставил рекорды суточных норм. Двор побелел. Машины, гаражи и деревья оплыли зефирными глыбами, крыши тянулись до горизонта, поросшие проволокой антенн. Последний раз я любовался видом с балкона, мама бегала, паковала, что не успела собрать за неделю. Квартиру заставили тюки и коробки, мебель жалась к прихожей.

«Газель» уже завернула во двор, фары прожгли снегопад – желтым белое. Минута, и запищал домофон.

Часть денег на обмен – необходимую доплату, чтобы обратить нашу однушку в двушку, – дал мамин директор на работе: не в долг, не под проценты – просто дал, в девяностые такие чудеса случались, ипотека это причешет. Переезжали мы в Митино – считай, пригород, в голые стены, на второй этаж вместо пятнадцатого. Сплошь убыток. Я хандрил и ни разу не соизволил даже съездить посмотреть будущую квартиру.

А еще меня по-прежнему изводило расставание с прекрасной Н., будто каждый день оно было вчера – удивительная машина времени.

Да вдобавок Петя… Выходка его очередная, последняя, дурно пахла. Говнюк… заплутавший, запутавшийся в степенях свободы. Ты заходил все дальше, ты не умещался в рамки нормальной, добропорядочной дружбы. «Нюхни газку, Мегавольт!» Ну-ну. Это со мной ты вел такие игры? Со мной, у которого гибкости, как у фарфора? Я мог только разбиться. Это ж надо додуматься пальнуть мне в лицо своими газами с девизом Черного Плаща – самой геройской утки нашего постсоветского детства.

Прости, Петя, я раскололся от этого выстрела. Мне не хватило степеней свободы. Ты позвонил через неделю – делал вид, что гроза лишь почудилась, что наша дружба цела и невредима. Ну и я тем же манером дал понять, что целое стало грудой осколков. Слова не сказав напрямую, мы обменялись невнятным сарказмом и повесили трубки. Последний наш разговор.

Первым делом грузчики расчистили путь шкафам и дивану. Мы с мамой сновали вокруг, хотели быть полезными, но только мешались. Когда дело дошло до серванта, бригада потребовала доплаты. Орех со стеклом – винтажная совдеповская роскошь – весили под двести кило, рвать спины за стандартную таксу никто не хотел. Был бы Артур – урезонил бы, сбил цену.

Сперва он перестал у нас ужинать – заедет, чаю пригубит, вертя в руке ключи от машины, и отчалит. Потом «студент» в мой адрес сменился «Сашей», сразу похолодало. Наконец, мама призналась, что в очередную пятницу неожиданно поняла – они вдвоем не строят планы на субботу: едут в машине и только о работе говорят, о растущей нелюбви к работе… а под зеркалом болтается елочка освежителя воздуха, и хочется сорвать ее и швырнуть в окно.

Как-то вечером, посреди недели, мама вернулась домой с коробкой дорогущих конфет, бутылкой мартини и тенью на лице. Я не лез с расспросами, сама она несколько раз повторила: «Давно надо было, давно», и мы умяли конфеты, говоря обо всем, кроме Артура. Пару раз он звонил, я давал маме трубку, она уходила с ней на балкон.

– Саня, возьми телефон.

Я поспешил в прихожую, вжался в стену, чтобы не стоять на проходе – одну за другой выносили тумбы. Звонил папа – знал, что мы в мыле, что на счету каждая минута, и все равно решил известить:

– Эйнштейна признали человеком века. Посмертно, – прибавил со значением.

Папа преподавал в институте Менделеева. Частно тоже учил. Сейчас готовил к вступительным девочку из Грузии. Его встречали с кавказским радушием и провожали, накормив так сытно, что он стеснялся говорить о деньгах. От этих обильных ужинов с жареным перченым мясом у него никогда не болел желудок, но стоило поесть у нас в гостях салата, и папа брался за живот.

– Мы тут переезжаем… прямо сейчас. – Я теребил провод и поглядывал на маму.

Она закипала.

– Ага, я в курсе. – И он бегло, минут за десять, досказал о единой теории поля, о том, что, в сущности, Эйнштейн ее не закончил – да, ему удалось исключить из картины мира абсолютное ускорение движения, но дальше Эйнштейн не продвинулся, и папа со вздохом отметил: – Старый был. Молодые мозги – другое дело. Нобелевские лауреаты по математике и физике почти всегда лет двадцати пяти.

Пару анекдотов напоследок, отборных, помеченных в газете папиной галочкой, – тогда уж попрощались. Еще минута, и мама вырвала бы у меня трубку.

Тяжелее всего было расставаться с балконом. Даже думать не хотелось, что там за вид со второго этажа в Митино: на козырек первого? На разметку парковки?

Снег перестал ненадолго. Двор лежал коробкой, в которую набросали игрушек и засыпали сахарной пудрой. Я покидал эту высоту, покидал… войска разбиты.

Прошлогодний дефолт по нам не ударил, поскольку и терять было нечего. В «МММ» мы оставили двумя камушками у основания пирамиды наши ваучеры – малой кровью отделались, парой капель за все эти развеселые годы. Однушку мама превратила в двушку. Грех жаловаться. Мама видела горизонт – не без туч, но видела. Десять лет назад, сотрудником НИИ, она видела лишь двери кабинетов – одну за другой. Теперь, если проснуться пораньше и лечь попозже, можно было обратить однушку в двушку – почти как свинец в золото.

Следующей целью после переезда в маминых планах оформилась дача. Неделю назад мы купили столовые приборы на эту будущую дачу, вчера – упаковали их в коробку с надписью «Хрупкое». Маме казалось, что где-то в тонком поле утверждения планов ангел уже одобрил ее желание, стукнул небесной печатью.

Сейчас она уложила в свою сумочку документы, бутерброды в дорогу и завернутые в платок дедовы запонки – латунь с малахитом. Положишь их на ладонь – глядят не моргая.

Хочу забыть тот день, но помню: ноябрь, пять пар, пиво во дворе института, хруст пакета с чипсами, жирные пальцы… Домой вернулся уже по темени, и с порога мама сообщила, что утром мы летим в деревню. Обычно ехали на поезде и билеты покупали за полгода, а сумки собирали неделю. Лицо у мамы распухло, уже выпила все таблетки, чтобы не расклеиться. Умер дед. Месяц назад он упал, поднимаясь из погреба. К вечеру его лихорадило, синяк отъел полтела – левую ногу и торс по плечо. Неделя больницы, после дом и снова больничная палата – лейкоцитам в крови числа не было.

– Все мы будем помирать в муках, – первым делом сказала бабушка, встретив нас с мамой.

Агония деда была недолгой. Но если не эти минуты и часы длятся вечно, то какие?

За день до похорон тело вернули бабушке, и деревенские потянулись проститься. На ночь остались одни плакальщицы, утром бабушка накормила их, расплатилась. К полудню гроб поставили в открытый кузов грузовика, и тот медленно покатил по улице. Люди тянулись следом – длинный черный шлейф. Когда на кладбище земля застучала о крышку гроба, бабушка рыдала, словно внутри нее рыдало три бабушки. Мама объяснила: так положено, слабыми слезами провожать нельзя, не поймут.

Десять лет мы уговаривали бабушку переехать к нам, теперь согласилась.

Дяди Толи уже год как не было. На похоронах я рассчитывал увидеть Ярика, но брат скитался по северам, зарабатывал свою непростую копейку, «продавал воздух» – вздыхала бабушка. Слово за слово она выболтала, что на том единственном уроке в музыкальной школе, который действительно состоялся, эпилептический приступ настиг не учительницу, а самого Ярика: то ли музыка, то ли луч света и волнения – что-то пробило брата насквозь.

Пару дней спустя, поплакав вдоволь и обсудив продажу деревенского дома, мы с мамой собрались назад в Москву. Напоследок бабушка улучила момент и шепнула мне на ухо:

– Что там ваш домовой?

Переживала, как он примет ее.

Когда и комната, и кухня с прихожей опустели, оказалось, что грузчики забыли пуфик. Мама сетовала на них, а я безмолвно благодарил.

Вчера, уже к ночи, закончив паковать коробки, мама отправилась в ванную, и у меня выдалось десять минут пошуршать спокойно. Днем, под видом сверхважного прощания с Витьком и Петей, я отпросился на час и побежал искать конфеты и сало – за вторым пришлось топать до метро на местный рынок. И вот настала ночь, и душ шумел из ванной, и мама напевала что-то под плеск воды – я сел у пуфика, стал пихать в его дырку сперва конфеты, а после сало, завернутое в фольгу. Уже на конфетах дырка пошла по шву – моргнуть не успел, как он разошелся снизу доверху.

Идея принадлежала бабушке. Неделю назад мы созвонились с ней, и в конце разговора она попросила меня к телефону. Уверяла, что обсудила со знатоками, и пуфик хорошая тара для перевозки домового, а «своя нечисть, прикормленная», всяко лучше новой.

И вот наша тара стояла одиноко в голой прихожей дырой к стене. Я шагнул к пуфику, склонился – дыры не было. А были уложенные под пуфик, в стопку, идеально расправленные фантики от конфет и фольга от сала. Шов снизу доверху сросся, как новенький, и главное – изнутри. Я вытер пот со лба, зажмурился, вспомнил, что третий год получаю высшее техническое образование, постигаю законы физики, осваиваю разложение Фурье. Спрятав фантики с фольгой в карман, я взвалил пуфик на плечо и застыл – пытался понять, стал он тяжелее или нет. Я прислушивался, принюхивался – ничего.

– Поставь. – Мама указала под вешалку. – Минута есть, посидим на дорожку.

Сели, я на самый край. Кожа пуфика скрипнула, а послышалось, будто он вздохнул.

Входная дверь осталась раскрытой, затворить ее, словно уже не свою, как будто и права не было. Всякая опустевшая квартира дремлет в покое, словно ребенок под простыней. Я сидел и боялся издать шорох, не узнавал эти стены – то ли наши, то ли уже чужие… опять мы с мамой угодили в слепую зону, время замерло. Без ковров, шкафов и люстр комната с кухней стали просторнее, выше. Еще объемнее смотрелся балкон, зимний свет побелил его, прибавил кубических метров. Вдали, сквозь пудру снега, миражами стояли пирамиды сталинских высоток: МГУ, гостиница «Украина», МИД – и между ними бледная игла телебашни.

– У нас там балкон будет? – Я склонился к маме, точно боялся разбудить стены.

– В одной комнате.

– Маленький?

– Обычный.

Значит, маленький.

«Куда выходит?» – мелькнуло в мыслях, но решил смолчать.

– На Елисейские Поля, Саня, прямиком на них, – отозвалась мама, встала и кивнула на пуфик.

Как раз приехал лифт. Я думал, грузчики нас торопят, но это были соседи. Пожелали удачи на новом месте. Так мы и не сдружились с ними, даже имен не знали. Эпоха дружбы с соседями откочевала в прошлое. С пуфиком в руках я вышел на лестничную клетку и привалился к стене, пока мама доставала ключи. Мысли роились прозрачные… зачетную книжку мне заполнять с января, девушку я потерял, от друга отказался, балкона лишали обстоятельства. Наконец, я окончательно и бесповоротно решил прекратить любого рода писательство – хватит.

И все равно чувство на душе было светлое – беспричинно и незаслуженно. С прижатым к груди живым пуфиком я стоял и предвкушал наш переезд, будто у подъезда нас ждала начищенная до блеска ракета для освоения внеземного рая… будто на улице лето, и все утопает в зелени. Достав ключи, мама подмигнула мне, и, прежде чем закрыла дверь, я увидел сквозь смыкающуюся щель, сквозь прихожую, сквозь кухню, балкон и крошку снега – далекий, отмеривший начало неба горизонт.