Частно я занимался и русским языком, ездил к пожилой, тоже заслуженной – Татьяне Николаевне. С ней у нас сладилось. Она меня хвалила, подкупала этим. Два года выравнивали мою грамотность. В нагрузку я писал стихи – избыточные, длиннющие… плохие. Носил их Татьяне Николаевне, и снова она меня хвалила, и я верил.

– Разувайтесь, Саша, проходите…

Квартира номер сто тридцать три. Тапочки. Кот ее терся о ноги. Удивительным образом несколько лет спустя в руки Татьяны Николаевны попадут стихи Тани-бойца, которую хвалил Александр Глебович, и Татьяна Николаевна разнесет их в пух и прах. А стихи были хорошие. Спустя тридцать лет я помню, как в последней строчке что-то отражалось в фаре «жигулей», и эта фара давала вселенскую глубину, какой в моих каракулях близко не было.

Мои стихи были плохи, но меня хвалили и родня, и друзья, и даже родня друзей. Через знакомых на работе мама умудрилась заслать мои сочинения московской поэтессе. Тут, казалось бы, самое время для естественного отбора, но пришла рецензия – и тоже хвалебная. Абсурд. С этим листиком по протекции Татьяны Николаевны мы с мамой отправились в гуманитарную школу… где, в свою очередь, преподавала Татьяна Николаевна. Никак не перевешивала одна из чаш – гуманитарий я или технарь? Татьяна Николаевна или Александр Глебович?

В кабинете директора нас ждала тишина, покой конца лета, полумрак от задернутого тюля и портреты по стенам: Толстой, Тургенев, Достоевский – три бороды. Директор, тоже с бородкой, пригласил за стол, поделился парой слов о школе, мама предъявила мой краткий литературный анамнез. И тогда он обратился ко мне с единственным контрольным вопросом: «Кто такой Грибоедов?» – и я не нашел ничего лучше, чем ответить: «Какой-то помещик». Повторюсь, это последние классы, и я претендую на некие достоинства в гуманитарной сфере.

Директор насмотрелся на таких за карьеру, а маму было жалко. Интересно другое. Рецензия на мои стихи была такой хорошей – явная ошибка мироздания, – что директор проглотил этого «помещика» и пригласил-таки меня поступить к ним. На что мы с мамой еще раз хорошенько подумали, все взвесили и – барабанная дробь! – решили идти к Александру Глебовичу, в математическую школу, более подходящую для мальчика.