Кому не досталось бабушки и дедушки – маялись на продленке. Картина по большей части такая: уборщица натирает полы, воняет мастикой. Из хорошего на продленке лишь Марина Алексеевна. Классная наша была молодой, худенькой, острая грудь проступала сквозь блузку. Помню чуть заметный теплый запах пота от нее – и табака, припудренного духами.

– Марина Алексеевна, проверьте, пожалуйста. – Склоняюсь, вдыхаю.

Она ведет по тетради ручкой, словно металлоискателем с высокой чувствительностью. На ручке красный колпачок, лак на ногтях Марины Алексеевны тоже красный. Сидит нога на ногу, но… на продленке уже устает от туфель, снимает и вертит ножкой. Совершенный гипноз.

– Ваш Ливенцов такой рассеянный, – роняет Марина Алексеевна в беседе с мамой.

Улыбаются, спелись.

Как-то на продленке я остался последним, стоял рядом с учительским стулом, наблюдал за красным колпачком – Марина Алексеевна придвинула мою тетрадь, черкала красным. Молчаливо, по-вечернему, зашла математичка, стала против нас, вдруг изменилась вся, свисла к уху Марины Алексеевны, и та спешно застегнула блузку на верхние пуговицы. Чувство было глупое и сильное.