Дожидаясь лифта, я тайком проверил время, но сын все понял:

– Мы опаздываем?

– Немного. – Я помедлил и признался на выдохе: – Придется бежать.

Нам предстояло одолеть квартал, небольшой перелесок до соседнего района, дорогу и пустырь – за ними уже белели четыре этажа школы. Мы с сыном в белых рубашках, с цветами. Девочки еще носят на первое сентября банты? Скоро увидим.

Ждем лифт. Букет огромный, сына за цветами не видно, только кеды и хохолок на макушке. Жене выходить через час – дочь третьеклассница, их линейка позже, – сейчас они прихорашиваются, предвкушают, для них это светлый день, они веселы и довольны. Мы не веселы, мы молчим. Я ненавидел школу, сын унаследовал это. Темным углом, носом ледокола надвигается ее пятидневка – десять лет… и это когда один детский за три моих, взрослых. Вечность. Смотрю на сына как на арестанта, я-то свое отмучился – он видит это во мне и заражается страхом. Виню себя, вздыхаю. Беспомощность.

Вдобавок опаздываем, не уследили за временем. Лифт в нашей многоэтажке, на нашем двадцатом, по утрам едет долго. Сегодня бьем рекорды – не учли дату. Приехал. Пока спускались, собрали партию собачников, доставщиков и первоклашек – да, девочки еще носят банты, к первому этажу в нашем лифте таких две… огромные белые банты, девочки-чебурашки.

Вторые роды, когда на свет появился сын, были стремительными – это медицинский термин, а не желание приукрасить. С первых схваток и до младенческого крика прошло меньше двух часов. За это время жена успела понять, что схватки не тренировочные, как прошлой ночью; я успел вызвонить крепко спящего с похмелья друга Витю, а тот протрезвел и приехал. Наконец, нам повезло не родить в машине – когда приехали в больницу, врач намерил у жены полное раскрытие – это тоже медицинский термин. Сын родился с третьей потуги. Я еще не успел доехать до дома, когда получил СМС о том, что стал отцом во второй раз.

Сын в меня – худой, астеничный. Дочь – в маму, склонная к округлости. Когда, обмытого, его принесли в палату жене, ее щипнула мысль, что врачи напутали и взяли не того – слишком отличался от новорожденной дочки. «Таракан», – подумала жена, распеленав его и увидев, как тот раскинул жилистые ручки и ножки. Он будет расти очень осторожным, опасливым ребенком, который все и всегда лишний раз переспросит. Я уверен, это до старости.

Летом, чудесным образом, сын поборол свою инсектофобию, тоже унаследованную от меня, – погладил пальцем жука-оленя. Год назад, в вечернюю прогулку, ему на плечо село что-то жужжащее – крику было… прохожие потянулись с помощью, сына трясло, проклятая букашка зацепилась лапками за его свитер. Тут надо отметить, что жук-олень по-настоящему красив, силен, огромен и еще раз красив – может, дело в этом.

Мы вышли из подъезда. По улице летел ветер. Пыль, пакеты, листья, сор – все, что мог, он вымел и теперь хотел прихватить хоть одного первоклашку, самого щуплого – унести на небо злым богам. Сын не сводил глаз с крон деревьев, те кипели.

– Ураган, как в Изумрудном городе, да, пап? Когда унесло Элли с Тотошкой. Волшебница злая наколдовала, как ее…

– Гингема.

Мы подняли воротники и побежали трусцой: сын с цветами, я с его рюкзаком – тяжелый невероятно, и все дети вокруг с такими же пудовыми рюкзачищами. За домами позвякивал троллейбус, переваливался с боку на бок. К последним классам я сменил школу на «получше» и каждое утро ездил туда на троллейбусе по дремлющему городу, любуясь туманом, и думал стать водителем троллейбуса.

Вбежали в перелесок, только на него и хватит дыхалки, несемся, старясь не поймать ногой корень. Зелень погасила ветер, раскинула над головой крышу с прорехами. Встали передохнуть. Смотрю на сына – томит его предстоящее, томит… поганая школа. Надо разузнать про экстернат, просто поинтересоваться.

Или с сыном все хорошо, а напуган я?

Вышли к соседнему району. В конце дома светофор, спешим как можем. Хорошо, некогда разговаривать.

Интересно, будет ли сыну, как мне и моей маме, всю жизнь сниться, что он сдает экзамены? Эти сны уже не пугают: какая-то область сознания натренировалась, запомнила в общих чертах, что время от времени такое бывает, но каждый раз я ничегошеньки не знаю по предмету, шпор нет, и все всё сдали – я последний… занавес, тревожное пробуждение.

Светофор не дождался нас – включил красный, а сын строго выучен чтить цвета светофора. Я-то, будь один, побежал бы.

– Ты всегда ждешь зеленого? – Он повернулся ко мне, смотрит пристально… сомневается, если спрашивает. Отвернулся со словами: – Я видел, взрослые бегают на красный.

Нет, светофор его не заботит – он глядит хрустальными глазами сквозь дома и подмосковные леса в вечность. Он впервые понимает, что есть что-то неотступное, оно приходит, и с ним надо мириться – как эта школа, этот нос ледокола. Мой мальчик становится чуть взрослее. Не надо лезть к нему с пошлым, вымученным, целиком искусственным «все будет хорошо». Он не поверит. Он потрогал пальцем жука-оленя и тут справится.

Но сейчас мой сын напуган. И я ловлю себя на странном зябком чувстве, будто он болен и эту заразу от него можно подхватить – вернуться из школы с дневником и домашним заданием.

Идем по переходу – полоса белая, полоса серая… сплошь метафоры.

Со своей первой линейки помню высоченные белые гладиолусы, которые я нес, приложив к плечу, как винтовку. И все кругом спешили такие же – вооруженные, напуганные, за руку с отцом, с мамой.

На остатках сил пробежали пустырь. Финишная прямая. Со всех сторон к школе стягивались опоздавшие. Ветер гнал их метлой в совок среднего образования. Пыльное облако поднялось над площадью, выкрасило белую плитку на стенах школы в желтоватую сепию.

Где задний двор? Придет день, сын будет драться там. Старую добрую традицию колотить друг друга за школой никто не отменит. На морозе, без шапки, отпуская шуточки с друзьями-секундантами, он будет ждать оппонента. Причина извечна – кто-то кого-то задел плечом. Московский снег оросит кровь. Кровь моего сына? Или он выбьет ее из чужого носа?

В углу парадной лестницы мы увидели рослого плечистого мальчика с желтыми герберами – зареванный, он жался к маме, умолял не отпускать его.

Линейку под открытым небом отменили, непогода собрала начальные классы в вестибюле. Часть детей уже сидела на первом уроке, таблички с нашим «1В» я не нашел – значит, искать по кабинетам. Кутерьма – все носятся, ищут своих, половина смеется, другая плачет. Дети стали крупнее – парные, упитанные. И пахнет цветами; говорят, больше всего на них зарабатывают восьмого марта и первого сентября.

Второй этаж, левое крыло – у распахнутой двери, напротив окна, две женщины с охапками цветов горячо обсуждали что-то. Одна из них, вероятно, наш будущий классный руководитель Елена Евгеньевна. На двери табличка «1В». Быстрым взглядом сын охватил дверь, табличку, теть у окна – прикусил губу и заглянул в класс.

– Подождите, пожалуйста, – попросила та, что была ближе, наверно, как раз Елена Евгеньевна.

Я кивнул, отошел с сыном к другому краю подоконника.

Она была в годах, коренастая, в блестящих черных туфлях на толстом каблуке, с очками на цепочке, с большой закрученной прической, волосы густо крашены – темные, почти бордовые, в тон пиджаку – цвет есть, но сдержанный, страсти бушуют внутри.

Тем удивительнее было вспоминать Марину Алексеевну, мою классную в начальной школе – молодую, моложе меня теперешнего, – остроглазую, остроносую, острогрудую. Словом, мечту. Говорили, наш трудовик за ней увивался; во всяком случае, курить Марина Алексеевна бегала в кабинет труда. Помню запах сигарет от нее и легкий теплый запах пота к вечеру.

Сын встал спиной к окну, отгородился от класса букетом. Эти нежные чайного цвета бутоны – его броня. В раскрытую дверь видны ряды парт. Треть детей в очках – стильных, с толстыми редакторскими оправами. Часть мальчиков в бабочках, другие при галстуках – холодные, стальные цвета. Все с мобильными, все добавлены в чат. Пределом моих мечтаний в первом классе были часы со встроенным калькулятором.

Взгляд шагает по рядам, от парты к парте, от лица к лицу… Кто-то из них, одуванчиков начального образования, маленький садист. Он, может, и сам еще не знает, что склонен к вспышкам ярости, что полюбит унижать и возможны пограничные состояния. Никто не знает. Родители его догадываются, но не примут открыто и будут пихать кровинку в общий класс. Взгляд шагает по лицам…

В эту девочку влюбится мой сын? В это личико? В кареглазую молчунью, смуглую настороженную птицу с первого ряда? Или в рыженькую, севшую на третьем, – ей уже скучно, уже пялится в окно. Даже мамины бутерброды он будет стесняться есть при ней до боли в животе. Кого-то надо выбрать – компасу нужен север.

На стене череда портретов: Пушкин, Толстой, Достоевский и мой «помещик», разумеется, – горе от ума… слышу сквозь года его смех.

– Вы наши опоздавшие? По списку не хватает. – Елена Евгеньевна шагнула к нам и на ходу помахала своей подруге, та удалялась по коридору с полными руками цветов и тоже пыталась махать.

Я назвал фамилию, и тут сын ни с того ни с сего выпалил в лицо Елене Евгеньевне:

– Мой папа писатель! – и протянул наш букет.

– Спасибо, зайчик, уже рук нету, – заулыбалась Елена Евгеньевна и сама подалась к нему с цветами. – На их все, неси на последнюю парту. Найдем вазу, поставим.

Он схватил их дрожащими руками и просиял. Эта обязанность – возложить цветы на последнюю парту – словно укрепила среди детей его позиции, просевшие из-за опоздания. Или я параноик и выдумал это?

– Писатель? Публикуетесь? – обратилась Елена Евгеньевна, когда сын ушел. Замечательная у нее улыбка – широкая, словно ребенок раскинул руки для объятий.

– Рассказы в журналах. Ничего серьезного.

– О, было время, мы выписывали журналы. – Снова улыбка – звонкая, весенняя.

Я уверен, педагогов учат так улыбаться, и зачеты сдают, и экзамены.

– Вы, Александр, как нельзя кстати. Поразительное совпадение. Вы нам пригодитесь… по доброй воле, конечно.

Она прижала руку к груди, и я понял – выбора у меня нет, буду делать, что скажет.

– Вчера на совете возникла идея. Кстати, можем собраться снова – непосредственно с вами как с участником, если найдете время… – Пауза. – Впрочем, все просто, встреча – так, наладить мосты.

«Ты мог наладить мосты и не сделал этого?!» – гневное изумление на лице жены. Часть ее всегда во мне, как самоцензура. Всякая жена помещает часть себя в своего мужа на благо семьи. И сейчас эта часть кивает за меня Елене Евгеньевне. Превосходная у нее улыбка, звенит – честное слово, звенит.

– Александр, дело такое – нетривиальное… но вы, как сейчас говорят, «на опыте». И еще оборот есть – тоже въедливый – «на позитиве». У них все сейчас «на чиле», «на позитиве», но есть градация, и «чил», насколько я понимаю, нам не подходит. Нам нужны «позитив» и «опыт».

Искрящаяся радость в глазах Елены Евгеньевны. Я стою, пытаюсь выудить из проруби бессознательного что-то уместное – пару слов.

– Нам нужен человек, который сможет написать… нет, который захочет, а ведь пишущий должен хотеть?

– Пожалуй…

– Так вот, написать немного – много не надо – про свою школьную пору без дежурного «лучшие годы жизни», а живо и все-таки… жизнеутверждающе. Понимаете, Александр. Мы это зачем делаем – мы отберем лучшее, может, еще кому-то предложим… и зачитаем в классе. Будет благой посыл – от реальных людей, от родителей. Знаете, многие очень тяжело переносят школу. Для ряда детей это настоящее испытание, оно длится все десять лет и остается в душе раной. Если можно как-то повлиять в самом начале…

Дальше я слушал вполуха. Я соглашусь, разумеется, напишу, но я шпион в тылу врага, двойной агент – это же я из того «ряда детей», у меня та рана в душе. Уж точно не я должен состряпать им лекарство «на позитиве».

На обратной дороге меня застал дождь. Когда я вышел из школы, уже моросило, а как зашел в перелесок, капли стали реже, увесистей – ненадолго все стихло, гул дождя еще не набрал силу. И тут по листьям забарабанило – есть такой восхитительный момент, когда дождь подкрался и больше не прячется, накидывается весь сразу.

Я шел и не мог поверить, что возвращаюсь из школы с домашним заданием. Я все-таки подцепил от сына эту заразу, все-таки это возможно.

Вверху, поперек низкого бетонного неба, летели три красных шарика. Почему дождь не подмял их?

Пока я брел домой, вымок, но холодно не было, будто забыл замерзнуть. Послонялся по комнатам, заглянул в холодильник, замер у окна – по белесой затуманенной дождем улице полз троллейбус, усы сверкали изредка. Покой и безмятежность. Я проверил почту, телегу… сдался – сел к столу, открыл ноут.

«…Человек, который сможет… нет, который захочет написать, а ведь пишущий должен хотеть?»

Заварил кофе – помогает хотеть. И дождь за окном очень кстати. Даже из офиса ничего не прислали по работе – это ключевое. Всё как будто на стороне Елены Евгеньевны.

Детей заберет жена. Сын будет сам не свой, сегодня от него стоит ждать фокусов: сперва притаится, умолкнет – слова не вытянешь. Потом в беднягу вселятся бесы, станет носиться по квартире, чумной, распаленный; к вечеру опять сникнет, заляжет на дно, закроется. Знаем, проходили на своем опыте.

«…А ведь пишущий человек должен хотеть…»

Я придвинул ноут, пальцы замерли над клавишами. Вечно всем кажется, что пишущий что-то должен.

«…Немного, много не надо…» – напомнила Елена Евгеньевна.

На позитиве, значит. Ох, не напортить бы.

* * *