До девятого класса я проводил лето у деда с бабушкой. Но к первым числам июня меня только собирали в деревню, а Ярик – мой двоюродный брат, сын дяди Толи, – уже скучал там неделю-две. Как-то, чтобы развеять тоску Ярика, бабушка повезла его в райцентр, в музыкальный театр «Фуга».

Брат слышал музыку даже в тишине сельского сортира: напевал что-то, отстукивал, за плечами его неизменно трудился невидимый оркестр. К «Фуге» брата приодели, купили сандалии – старые отойдут мне, я на два года младше. И сейчас, вынимая бумагу из новеньких ботинок, я представляю, что прежде их носил Ярик.

«Фуга» покорила его смычком. Скрипач пилил скрипку, казалось, распилит, а она пела от боли. Ярика усадили в первом ряду, и при виде смычка он потерял волю, хотел стащить после представления, но поймали за руку. На обратной дороге бабушка томила внука молчанием. За ужином он уверял деда, что хотел лишь коснуться, лишь подержать – трость с натянутым конским волосом заворожила Ярика.

Два года разницы между нами ощущались слабо, отличий и без того хватало: я – «городская крыса», доверчивая, болявая, а Ярик – приличный южный человек, хитрый, проворный. Будь я на два года старше, ничего бы не изменилось.

Он жил в нескольких часах пути от деревни. Мне из Москвы было ехать двое суток: поездом, электричкой, автобусом. Я приезжал в другой мир, Ярик оставался в своем.

Каждое лето мы с ним встречались как заново, чтобы тут же выяснить, что он по-прежнему толковее и шустрее. За это Ярика любил дед, а меня, для равновесия, – бабушка. Сельскую ребятню брат водил за нос, умел обещать вполсилы и так же со всем соглашаться, ничем себя не обязывая. Местные уважали это. Я первое время верил всему, потом, обжегшись, – ни слову. На пике моего доверия Ярик хвастался, как обладал одноклассницами в опустевшем классе во время дежурства по мытью полов.

Чего Ярик не умел, так это проигрывать в карты. Я неплохо считал их и к концу игры знал, что у кого на руках, бабушка мухлевала и выигрывала с одними шестерками – Ярик частенько оставался в дураках, и я наблюдал, как она успокаивает его, манит назад, за стол. Обиду он переваривал дольше, чем змея мышь, и бабушка сокрушалась, что внук растет нервный из-за деда-эпилептика по линии невестки.

Когда я приехал в деревню, Ярик изнывал, ждал вестей от мамы – его документы подали в музыкальную школу, и со дня на день решался вопрос зачисления. Вечерами дед ходил на почту звонить им домой; дожидаясь его, брат обкусывал ногти, психовал, убегал со двора.

Новостей не было.

Вчера мы с горя умяли целый арбуз – сидели, копили мочу, кто дольше высидит. Ярик отличился. В начале лета бабушка выделила нам по огуречной грядке, чтоб поливали и пропалывали. Чья первая зацветет, того и победа. Мне, дураку, бабушка шепнула полить грядку оставшимся арбузным соком – неплохим удобрением, но Ярик нас подслушал – вышел на огород и помочился на мои огурцы.

Через минуту, на крик, из окон выглядывали соседи. В меня летело, что я «городская крыса», Ярик узнал, что его среда обитания – «занюханная пердь». Бабушка обошла его с фланга, влепила по уху, он разревелся и до вечера сбежал в сад.

Утром обе наши простыни повисли во дворе с желтыми пятнами вроде территорий на контурных картах – проклятый арбуз. В мирное время, после завтрака, мы с братом вместе шли в туалет – негласный ритуал, что-то первобытное. Пока один сидел в высокой дощатой будке, другой расхаживал вокруг, травил байки, потом менялись. В такой обстановке я и наслушался об амурных делах Ярика. Сегодня, сидя на стульчаке, я поглядывал из щели будки, как из окопа, – в поисках неприятеля. Уверен, он вел себя так же.

Час мы слонялись кто где и встретились по разные стороны сетки, ограждающей загон с птицей. Здесь же стояла наша единственная вишня, грозди переспели, набухли. Я не понимал прелести вишни, когда есть черешня, а Ярик любил эту кислятину. Ну, я и угостил его – набрал полную горсть и с размаху швырнул через сетку. Брат как раз нарядился в свеженькую тельняшку.

«Сука мелкая!» – гремело в пыли погони. Кое-как нас вернули во двор, бабушка привязала обоих к стульям, судила: обвинения, защита – все как у взрослых. Замызганный вишневым соком, точно в крови, Ярик сидел надувшись, говорил сквозь зубы. Устав от нас, бабушка вынесла приговор. Мы отправились к хлеву, где дед выдал каждому по ведру зеленого, невыносимо воняющего свиного дерьма. Требовалось пройти через огород к помойке, не задев ногой даже ободка ведра, не говоря уже о том, чтобы каплю пролить на сандалии.

Когда мы вернулись во двор, бабушка причитала с соседкой насчет деда-эпилептика – как бы не передалось Ярику, нервы у внука ни к черту. Услышав ее, он швырнул пустое ведро в забор – выразил полное неуважение суду.

К обеду Ярик угомонился, иначе его могли отлучить от нашей главной радости – сериала «Спрут». Мы знали, что это последняя серия, но не знали, что в конце ее комиссара Каттани убьют. Сколько было слез. Зареванные, пряча лица, мы разошлись по углам двора. Я знал, что Ярик выхаживает горе и думает о том, что я тоже плачу и думаю о нем. Смерть комиссара от рук сицилийской мафии невольно примирила нас.

Часом позже бабушка велела мне брать Ярика и идти на пруд. Я нашел брата в кладовке, у этажерки с книгами – он листал медицинский справочник, картинки там попадались жуткие. Увидев меня, брат так резко его захлопнул, что смял страницу, я услышал ее хруст через всю комнату.

С удочками, на берегу, мы окончательно помирились, даже плохой клев не печалил. Оставив ловлю, Ярик развлекал меня, демонстрируя «поплавки». Тут имела место хореография. «Показать поплавок» значило вынырнуть на поверхность без трусов, одним своим первичным половым признаком – это классический вариант. Вынырнуть кверху задом с демонстрацией тех же признаков – «поплавок с грузилом». Высший пилотаж – помочиться над гладью пруда тонкой хрустальной дугой из одинокого краника, за это полагались овации.

Десяток карасей мы поймали, бабушка обваляла их в муке, было вкусно. Сытый, Ярик отправился на улицу ждать возвращения деда с почты, а я наведался к этажерке с книгами, достал медицинский справочник, нашел замятую страницу – в конце, на букве Э. Весь разворот был посвящен эпилепсии. На картинке одна рука разжимала зубы толстым карандашом, другая – тянула из глотки язык, пояснялось, что он может запасть к гортани и перекрыть дыхание.

Тем временем на улице Ярик ходил колесом вокруг деда – взяли его в музыкальную школу, взяли.

Бабушка даже разрешила деду спуститься в погреб. Захмелев, он снова и снова повторял, как уже хотел вешать трубку – и тут дозвонился до мамы Ярика. От деда пахло вином и бензином, с почты его подвез сосед на «Иже» с коляской. Счастливые, мы с братом полезли на макушку ореха, и Ярик достал папиросы, что стащил у деда – тот не курил, но хранил для гостей. О том, что я нашел в справочнике замятую страницу на букву Э, решил не вспоминать. Ярик наверняка предвкушал, что теперь коснется смычка, и об этом, о самом личном, я тоже решил молчать. Долька солнца краснела поверх горизонта, и мы глядели на нее сквозь беспокойную листву. Главным шиком было прикурить не со спички, а лупой – собрать пучок света на кончике папиросы. И Ярик прикурил мне остатками солнца.

* * *

Лет десять минуло. Однушка, пятнадцатый этаж…

Шел май, надо мной висела сессия третьего курса, из всех экзаменов осталась теория вероятности – самый страшный. Московские улицы прогрелись, вечерами дома остывали и потрескивали… так казалось. За ночь я выпивал бутылку минералки. До завтрака не курил – первую сигарету позволял себе у дверей института. Сигареты и наушники с плеером – две вещи, которые я проверял перед выходом и держал в одном кармане. За разряженный плеер я ненавидел себя, грыз, уничтожал.

Пришла суббота. Спать я планировал вволю, минералку еще ночью высосал. Заглянув в комнату, мама первым делом отвела занавеску и открыла форточку, а потом уже сунула мне телефон со словами:

– Вставай. Это Ярик, он на вокзале.

В трубке зазвучали родные интонации, особенно это «Саааня» с тягучим южным «а». «Шо, как ты?» – вместо того, чтобы сразу к делу. «У вас холодно», – при нашем столичном майском зное. «Я на Казанском», – озвучил наконец.

Мама весь разговор стояла в дверях – ухом к комнате, дыша из коридора.

«В зале ожидания… – пояснил Ярик, – с вещами…»

Договорились, что будет ждать меня в самом центре. Мама выдала мне банан в дорогу и сумку на всякий случай.

– Тележку возьми, он же с вещами. Я всегда брала тележку.

– Сколько там вещей, он один. – Я накинул джинсовку, отпер дверь и выскочил с сумкой и бананом под мышкой. Терпеть не могу уходить в спешке.

– У вас же опен-эйр сегодня, вечеринка ваша, – напомнила мама, словно я мог забыть об этом.

В обед надо отбыть на встречу к ребятам, теперь придется и Ярика прихватить. Нам чертовски повезло, что он приехал рано утром – пока еще было время на непредвиденные хлопоты.

Лишь у метро я сунул руку в карман и чередой кадров вспомнил, как вечером ставил плеер на зарядку. Там он меня и ждал, с проводом в боку, а в кармане лежали только сигареты – зажигалку я кладу прямо в пачку. Ушлепок. Ненавижу уходить в спешке.

С началом девяностых из всех стройматериалов в деревне остался саман – самодельные кирпичи из глины, соломы, шелухи зерна и навоза. Продукт в высшей степени экологичный. И был цемент, но это постарайся найди.

А работа на всем юге пропала, и не так чтобы это происходило от года к году, от месяца к месяцу – дядя Толя с женой уверяли, что получили расчет в один день. Оба порознь шли домой, как пьяные. Всех вокруг заразило смятение, все рыскали, висели на телефонах, сбывали за копейки добро, уезжали. Единицы преуспели – те, кто с деловой жилкой. Простой водитель ехал за рублем на Север и вдруг видел там, в Сургуте, баснословные цены на шубы – тогда его жена закупала их в Турции и везла в Сургут. Несколько лет поездишь и строишь дом, но это если есть жилка. Это после видно, что схема простая до зевоты – сразу ее разглядеть рядовому трудяге было против природы. Перестройка это исправила.

С квалификацией сварщика дядя Толя работал в автобусном парке, Софа – на заводе пресс-форм. Когда все в одночасье схлопнулось, Толя запил, а Софа с парой подруг нашли у себя эту жилку и стали мотаться в Турцию челноками. Хуже всего дело обстояло с таможней – давила любую торговлю, с бандитами по обе стороны договориться оказалось легче. Как-то половину сезонной выручки отдали за просроченную визу. В другой раз деньги украла напарница – боевой товарищ с тем же ворохом тряпок в тех же клетчатых сумках. Кто повыше и помоложе – ходили живыми манекенами по пляжам Стамбула в шубах. Платили за это больше, но от жары болело сердце, единицы выдерживали.

К Ярику новая эпоха пришла тем летом, когда его зачислили в музыкальную школу. Занятия не состоялись, в августе распустили и набор, и весь учебный состав. Даже обычную школу Ярик не окончил, аттестата не получил, обошелся паспортом. Пометавшись пару лет от одной сезонной работы к другой, оголодав от бедности и разучившись строить планы, Ярик стал челноком вместе с мамой. Как-то Софа обмолвилась, что из-за проблем с документами Ярик неделю просидел в турецкой тюрьме – вышел живой, невредимый, но говорить об этой неделе избегал.

В зале ожидания Казанского вокзала первым делом смотрят на потолок – роспись и лепнина забирают минимум секунд десять. Я не был исключением, потом уже опустил взгляд и увидел Ярика, он забрался на постамент между рядами кресел и махал мне – взрослый матерый дядька. Позже он признался, что отчаялся ждать, думал, дороги от силы на час – а я не поехал встречать его. Через час мы только из метро вышли и встали в хвост очереди на маршрутку, даже объяснять ничего не пришлось о московских дистанциях.

Сумки Ярика заняли все руки.

– Я думал, ты с тележкой будешь. – Он улыбнулся, почесал шею. – Встречают с тележками.

Лицо брата расчертили морщины, особенно у глаз, все оно прокоптилось загаром, в щетине наметилась седина. Дожидаясь маршрутку, мы выкурили по сигарете. Ничего Ярик не напевал, не отстукивал каблуком, как прежде, – стоял влитой, быстрым чутким взглядом перебирал городские лица. В маршрутке он оглядел публику, как смотрят на полки магазина, после протер кружок в пыли окна и, кажется, впервые за утро перевел дух. А я пялился на его ботинки, не мог отвести глаз – классические черные туфли с широкими тупыми носами. Очень дешевые. Я смотрел на них и гадал, на сколько он приехал – неделя, месяц? Явно не от хорошей жизни он аж до нас добрался.

У подъезда мы выкурили еще по одной. Я покосился на наши окна, мама и с пятнадцатого этажа могла углядеть нас.

– Сколько проводов, Саня. Как птицы летают? – Ярик разглядывал мачту связи.

Опять это «Саааня» – протяжное южное «а».

Дома мы первым делом взялись за его ноги – все в мозолях и водянках. Мама развернула на кухне лазарет и попутно стала вызнавать у Ярика все, о чем я не решался спросить. Брат и сам не знал, сколько пробудет у нас: работу обещали, но надо звонить, вызнавать, что и как. Он стал еще хитрее и скрытнее. Мама твердила о строительстве, туда бы податься, но Ярик уже побывал на стройке, нажил опыт отмороженных рук, деспота-бригадира и недоплаты.

Зайдя в комнату, он встал у моего стола, постучал ногой по системному блоку:

– Саня, играешь на компе? – и спросил, не дожидаясь ответа: – Саня, девочка есть?

Я покачал головой.

– Это из-за него. – И брат еще раз пнул системник. – Шо, как папа?

– Более-менее, с дедом живет.

Ярик хмыкнул, упер кулаки в бока.

– Да, Саня, повезло нам с батьками.

И я вспомнил кулак дяди Толи: на каждом пальце по синей букве и посреди кисти такое же синее солнце в лучах, похожее на транспортир.

Мама постелила Ярику на кухне, раскладушка умещалась вдоль окна, батареи уже не топили. Он присел, смял в руке угол одеяла, вдохнул:

– Как пахнет…

Между тем наступил полдень, а весь день был расписан задолго до начала недели. Уже в апреле я твердо знал, как проведу эту субботу, копил эйфорию, подбил друзей – Витька́ с Петей, – объяснил маме, что вечеринка под открытым небом называется опен-эйр и таких мероприятий все, кто в теме, ждут по полгода. А я был в теме – зря, что ли, не мог жить без плеера. Вдобавок вечеринка бесплатная, а значит, большая. В кои-то веки столица расщедрилась, позволила устроить шабаш в крошечном парке в черте города, рядом с улицей 1905 года.

Ярик выслушал меня без эмоций.

– Прикольно, Саня. Сгоняем, потом.

Выяснилось, что отдыхать ему некогда – надо ехать покупать что-то.

– Лампу ультрафиолетовую и удобрения. В нашей занюханной перди ничего не достать.

Брат отвезет покупки по пути своего маршрута, получит копейку. Мне полагалось помочь в поиске магазина, адрес имелся, но я тихо бунтовал:

– Именно сегодня? Именно сейчас?!

– Лучше сегодня, да.

Решили уже оттуда прямиком ехать на мой праздник жизни. Я не нашел слов описать Ярику важность мероприятия – слова летели мимо него пустые, прозрачные. Перед выходом он основательно, до тусклого свинцового блеска, натер туфли тряпочкой. Мы с мамой предложили ему мои прошлогодние кеды, вполне приличные, – отказался.

Снова полтора часа ушло, пока мы нашли на другом конце Москвы нужный козырек с вывеской: «ВИТАМИНКА. Все для сада и огорода». Вглубь цоколя спускалась лесенка. Закурили. Сунув руку за пачкой, я привычно, уже без горечи, отметил, что плеер по-прежнему дома. Сигарету Ярик держал в кулаке фильтром наружу и постоянно сплевывал, сел на корточки, спросил, не сводя глаз с дороги:

– Саня, ты каждый день столько на метро ездишь? Рехнуться можно.

Ламп он купил аж четыре, здоровенных, по метру каждая. Пакет удобрений весил пять кило и был размером с дорожную сумку, увидев его – оранжевый, с улыбчивой глазастой редиской на этикетке, – я опять вспомнил о тележке. Моя вечеринка к этому часу уже гремела, меня уже ждали, обзвонились, наверно.

– Саня, я думал, они меньше. – Брат виновато смерил взглядом лампы. Врал он все, врал. – Дома кинем их – и сразу к твоим.

И еще полтора часа, почти два – маршрутки в выходные ходили реже и набивались под завязку. Кое-как мы разместили наш садоводческий инвентарь под креслами, попутчики глядели с пониманием, точно все ехали окучивать грядки. Ярик всю дорогу глядел в окно: один наушник сидел у него в ухе, другой болтался на груди, готов поклясться – в них было тихо. Плевать ему было на музыку.

Дома мама с порога сообщила, что скоро за ней заедет Артур и что Витек с Петей звонили трижды – нашли где-то там городской, мобильных у нас еще не водилось. Месяц ажиотажа, и вот я даже трубку не беру. Чревато.

Зато у телефона сел Ярик, довольный, обстоятельный, размовлял на южном наречии. Вечеринка моя была на расстоянии полутора часов и уже в разгаре, звонить некуда, деньги на такси мама дала бы, но мы никогда не брали такси – не хотелось просить об этом. И Артур, наверно, мог бы докинуть нас, но и об этом просить не хотелось. А хотелось ругаться с Яриком. Все у него шло путем, а у меня под откос. Выйдя на балкон, я глядел на улицу цепным псом – сам не знал, чего хочу, проклятая слепая зона.

– Шо, погнали, Саня? – минутой позже спросил брат, облокотившись о перила балкона, и я по голосу понял, как он устал от суток в поезде и от наших садоводческих разъездов. Капризами для него были эти киловатты басов в центре города, но ради младшего брата – готов.

И тогда я сам охладел, понял, что давно уже не хочу на вечеринку. Ярик прочел в моем лице перемену, а я прочел в его лице, что он разглядел в моем.

В магазине мы отобрали двух толстых зеленоватых карпов. Решетку и тарелки я взял из дома, мангал с углем хотел купить, но Ярик заверил, что очаг наладит.

Солнце село на шапки сосен, когда мы вышли к реке. Она тянулась поперек леса за нашим микрорайоном – днем терялась в листве, а вечером, с балкона, я хорошо видел, как по воде разливается теплый закатный блик. Кое-где вдоль берега стоял камыш, добавлял колорита пляжу. К лету на песке разлягутся тела, не устроившие себе двух недель в Турции, будут набирать загар, пить, блевать, будет орать бесконечная песня «Русского радио», горы мусора скопятся к сентябрю в заводях камыша.

Костер Ярик разжег быстрее, чем я разобрал сумки. Он же разделал рыбу и обвалял в муке. Руки у него были быстрые, умелые против моих – ничего не изменилось с деревенских лет. Вскоре мы расселись по пенькам и уплетали молча, отхватывая горячие жирные куски, дуя на них, глотая, не успевая жевать.

– Помнишь карасей у бабушки? – Брат подмигнул и облизал пальцы.

Пива взяли по две бутылки каждому, первая пара уже кончилась. Я сунул обе в пустой пакет и только теперь, сытый, захмелевший, уставился на реку, сейчас она особенно напоминала наш деревенский пруд. Вкус рыбы, ветер с воды – все одно к одному, – я бы не удивился, если б за лесом на том берегу пряталась наша деревня. И черт дернул меня сказать:

– Помнишь, ты хотел стащить смычок? Как тот театр назывался, музыкальный?

– «Фуга».

– Точно, «Фуга». И в школу ты тогда уже не попал, музыкальную, – добавил я и сразу пожалел.

К сумеркам макушки сосен осветило последнее солнце, словно там, вверху, воздух еще остался, а у земли весь кончился. Ветер прокатился по камышу. Ярик поежился, не мог согреться в Москве, поскреб этикетку на бутылке, смял крышку.

– Не, Саня, одно занятие в музыкалке было. – Он поднял палец. – Смычок я потрогал.

* * *

Музыкальная школа закрылась, но учителя развернули частные уроки в подсобках, и население худо-бедно потекло – кто не оставил надежд, что жизнь наладится. К Фае Аркадьевне – сухой астеничной старушке с седым каре – шли на сольфеджио. Многих она учила во втором поколении, родители помнили ее утомительное «еще разок и внятнее», пока осваивали гаммы. Была за ней странность. Порой Фая Аркадьевна застывала и слепо глядела сквозь нотный стан и стены, как кукла, только веко подрагивало и каблук постукивал о паркет на манер метронома. Через секунду возвращалась как ни в чем не бывало, годами над ней хихикали.

С сентября она тянула пяток старых учеников и столько же взяла новых – молодую поросль, в их число угодил Ярик. К первому занятию его просили об одном – ничего не трогать. Комната для уроков была заставлена инструментами, которые не уместились в кладовке. Во второй половине дня до окна добиралось солнце, по стенам и потолку рассыпались блики – медь духовых сияла и, казалось, звенела чуть слышно от своего блеска. Углы заняли литавры. Контрабас теснил к двери пару виолончелей. Посреди комнаты чернел рояль – рабочее место Фаи Аркадьевны, в его лак можно было смотреть как в зеркало. У окна памятником всему изящному возвышалась арфа.

Смычки висели под скрипками. Смычки Ярик увидел первыми, потом уже проявилась медь духовых и прочая роскошь, и сама Фая Аркадьевна с улыбкой, в которой он насчитал два скола на зубах и подумал, что мама права: и раньше тут копейки платили, а теперь и того не стало.

– Садись, Чайковский. – Фая Аркадьевна кивнула на табурет у рояля.

Урок она начала короткой звучной партией, от которой у Ярика дух захватило – тяжелый, как мешок цемента, он смотрел на пальцы Фаи Аркадьевны и хотел одного – уметь так же, даже о смычке забыл. Когда настал его черед уложить руки на клавиши, все оказалось не так воздушно. Ноты взлетали и рассыпались в труху, после каждого занятия Фая Аркадьевна, наверное, горы этого мусора выметала – мелкого, неказистого.

День стоял ясный, к концу урока солнце добралось до окна, от духовой секции разлетелись блики, и парочка брызнула на лицо Фае Аркадьевне. Вдруг она оцепенела, стала неподвижна, как арфа, только дрожал каблук. «То самое!» – смекнул Ярик – как и предупреждали. Повисло тихое мычание, он даже подумал, что Фая Аркадьевна подбирает мотив… как вдруг она отмерла, подняла брови и пару раз свела пальцы в кулаки, точно замерзла.

К концу урока Ярик с ненавистью смотрел на свои руки и на себя в отражении рояля – рубашка липла к спине, воротник душил. До конца оставались минуты, первая гамма с горем пополам была освоена, солнце прошагало по духовым к контрабасу с виолончелями, добралось до Ярика, слепило один глаз.

Следовало в последний раз отработать гамму, и Фая Аркадьевна обещала присоединиться – освежить верхними октавами. Луч коснулся ее лица как раз, когда она занесла руки над клавишами, когда ее нога легла на педаль, и последняя нота потянулась каплей меда. Тут уже полагалось зазвенеть верхним октавам Фаи Аркадьевны, но прогремел удар – громкий, абсолютно фальшивый. Она обрушила обе руки на клавиши и зажала все, что попало под окостеневшие пальцы. Всю ее точно колотило под током, нога скакала на педали, лицо тянула судорога. Фая Аркадьевна уже хрипела, уже валилась вбок и, пока падала, деревянной рукой оборвала половину струн на арфе.

Когда Ярик вскочил, бедняга уже качалась на полу в спазмах, будто лежа на воде. С каждой волной хрипы делались тише, забирались все глубже в глотку.

И тут все встало на места, точно солнце из окна осветило мысли: эти залипания Фаи Аркадьевны, стеклянный взгляд, дрожь каблука и сколы на зубах… ну конечно, сколы на зубах – ведь это все про эпилепсию. Это приступ! Прямо сейчас! Пошарив взглядом вокруг, Ярик увидел на стене смычок, сорвал его – невесомый, невинный, протиснул меж зубами Фаи Аркадьевны. Лак дерева прочертили царапины, из глотки валила пена. Тогда, набравшись духу и не вынимая смычка, Ярик сунул пальцы в открытый рот, нащупал то, что больше всего напоминало язык, и потянул наружу.

* * *

Разбегаясь по глади реки, ветер влетал в камыш, как футбольный мяч в ворота. К нам он взбирался, уже растеряв силу, – качал слабое пламя и задул-таки. Ярик поднял воротник, с минуту кидал в костер ветки, тоже дул на них, как прогневанный бог на землю. Кое-как дымок потянулся.

– Саня, в Москве всегда так холодно?

Брат допил второе пиво, выцедил на язык последние капли. В моей бутылке еще плескалось, но вместо нее я представлял измызганный смычок – борозды царапин на лакированном дереве легли резким росчерком.

– Холодно? Наверное. – Я отсел от костра и примостился рядом с Яриком на корточки.

Мы смотрели друг на друга пристально, долго. Я испытывал его, хотя и без того все было ясно с этой постановкой в далекой дивной музыкальной кладовой. Медленно, против воли Ярик расплылся в улыбке, пытался спрятать ее и не мог.

– Неплохой заход. – Я похлопал его по плечу. – Двинутая старуха, духовая секция, все блестит, луч солнца, блевотина… Ты, конечно, тот еще враль. Ничего не изменилось. И все на чистом глазу. В кино бы тебя снимать, Ярик. Сам придумал?

– А шо, сложно? – Он смеялся в голос.

Я вспомнил медицинский справочник – самый толстый корешок на этажерке в деревне, вспомнил замятую страницу на букве Э и весь тот день: горсть вишен, брошенную через сетку… смерть комиссара Каттани… папиросу на макушке ореха и как солнце наполнило лупу в руке Ярика. Я не стал говорить о букве Э. И сосны на том берегу молчали вместе со мной, отражаясь в воде черным дымом. Таким же непроглядно черным по вечерам стоял посреди деревенского двора наш орех, макушка поднималась выше крыши. Ближе к вечеру курить на нем было опасно – становились видны угольки папирос.

Ярик достал сигарету, повертел в пальцах, сказал куда-то вниз между нами:

– Саня, я завтра уеду.

– Уже?! – Тоска накрыла меня. Это растерянное «уже» всегда лишнее. Важно успеть не сказать его.

Одна за другой на посадку зашли две утки, и реку прочертили белые следы на воде.

– Да, Саня. Я звонил, ребята ждут. Опять на Казанский. Лампы эти свезу, будет немного деньжат. – Он сунул в рот сигарету, почиркал зажигалкой, но газ кончился, и я полез за своей. – Проводишь меня?

– Конечно. Так ты назад, домой?

– Нет, на Север, там ребята наши. Осяду у них.

Ярик сплюнул. В песчаной ямке уже обжилось поселение его плевков.

– Буду торговать, Саня. Купил-продал. Посмотрим. На стройку я не вернусь и в челноки – не дай боже. Буду торговать. На стройке спиваются. Цемент по жаре таскать – это иначе как с бутылкой не вывезешь. Мама твоя не понимает. Там к вечеру все под мухой. Батя всегда синий был. Всегда. А челноков грабят, сажают – мне недели хватило. Неделя турецкой тюрьмы снимает вопросы. Никаких больше прорабов и границ. В жопу.

И моя зажигалка не горела, а я уже сунул сигарету в зубы – пришлось вынуть. Всего расхотелось напрочь, даже курить. Увидев это, Ярик покачал головой:

– Саня, Саня… нема школы жизни?

Сложив веточку, как пинцет, он взял из костра уголек и прикурил нам обоим.