«Ну, Шурик, рассказывай. Как вы там с моей Янкой живете? Кровать пора менять? Хотите, новую вам привезу. Еще больше будет».
Ту самую кровать, о которой говорил Дима, пожалуй, и надо было менять. Но немного по другой причине. Как-то раз ее случайно подожгли (у Лёнечки была дурацкая привычка курить в постели), но вовремя потушили. Спинка немного обуглилась, но в принципе и всё. Сашу мучила совесть. Дима при всех его недостатках относился к Саше по-человечески. А Саша, получается, кругом его обманывал. Дима-то был уверен, что они живут нормальной семьей. Про бесконечные вечеринки он не знал. И даже не догадывался. Саша научился ликвидировать улики.
Яна в открытую встречалась со своим бывшим, тем самым Лёнечкой. Спали они как раз на той кровати, которую Дима, расхваливая, называл траходромом. Саша находился в невыразительных отношениях с Каринкой, случайным ветром прибившейся к общей компании. Каринка-то и рассказала Саше, что Яна не только пьет, но и употребляет, скажем так, запрещенные вещества. «Какие еще вещества?» – «А ты лучше у нее спроси».
И Саша спросил. В тот день был какой-то всероссийский праздник, кажется, Восьмое марта (Саша потерял счет дням), поэтому в квартире собралась особенно большая компания.
Саша вытащил Яну из-за стола (малыш, ну ты чего кипишуешь?) и за руку поволок на кухню, стараясь не обращать внимания на то, как она верещит. Усадил на стул. Сам сел напротив.
– Воды налить?
– Ты чего борзеешь? – От прежней обмяклости не осталось и следа. Яна посерьезнела и внимательно уставилась на Сашу: – Санечек, ты что себе позволяешь? Ты забыл, в чьем доме ты живешь?
– В доме твоего отца. И, кажется, дорогая Яна, ты тоже давно об этом забыла. Что за вещества ты принимаешь?
– А, ты об этом. Запрещенные. Налей воды, ну что ты стоишь.
Напившись, Яна залилась громким неестественным смехом. Потом перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Отдышалась.
– Санечек, я на системе.
– Чего?
– Ничего. А таблеточки я глотаю, да. «Хронику»[5]. Слышал о таких? Блин, ну неужели ты такой лошок, что до сих пор не догадался? Ну реально?
Яна покачнулась на стуле и чуть было не упала. Саша вовремя ее удержал.
– Что, правда не догадался?
– Я думал, ты просто бухаешь.
– Думал он. Саш, ну ты тогда совсем дебилоид, что я могу сказать. А кто меня слил-то, кстати?
– Не важно.
Яна придвинулась к Саше. От ее угрожающего взгляда стало не по себе.
– Что, расскажешь папочке?
– А когда мы с тобой познакомились… ну, в Москве. Ты тоже?
– Нет.
– Диме я ничего не расскажу, – ответил Саша, вставая. – И не потому, что я боюсь его или тебя.
Последнюю фразу Саша произнес, уже уходя:
– Я ничего не расскажу, потому что мне плевать на тебя и твою жизнь.
Временами Саше казалось, что он застрял в каком-то лимбе. Или случайным образом попал в аквариум с диковинными рыбами. Иваси, например, – ну чем не рыба? Очень сложно было принять то, что эти странные персонажи из Яниной компании – люди. Но тогда следовало признать, что и Саша – рыба. Не человек. Потому что он – тоже персонаж из Яниной компании. Один из. Иногда он задумывался о том, что надо бы сбежать. Не уйти, а именно сбежать. Жизнь, которую он ведет, не жизнь. Боже, да если бы его бы увидела бабушка, ее бы второй раз удар хватил! А если бы она увидела Яну Гречихину? Но, увы, бабушки не было в живых, и некому было вытащить Сашу из этого болота.
«Я же ведь ничем не лучше ни Лёнечки, ни Иваси, – думал Саша. – А может быть, еще хуже. Им всем нравится образ жизни, который они ведут. Я же схожу от этого с ума. Но ничего не желаю делать со своей действительностью».
Да, жизнь с Яной была сущим кошмаром. Саша напоминал себе, что их брак – «договорняк», как выразился Дима, что именно за это ему и платят, но легче не становилось. Стоило признать, это был сытый и очень обеспеченный кошмар. Саша привык жить почти впроголодь, как выяснилось, они с бабушкой очень скудно питались, но это он понял только сейчас. Он смог позволить себя дорогую одежду и обувь, технику, наконец, он водил машину. Другие люди мечтали бы оказаться на Сашином месте. Повезло же именно ему. И вот тут-то бабушка очень уместно сказала бы – божий промысел. Божий промысел, Сашенька.
И Дима… С Димой было весело. Пожалуй, если бы не Дима, Саша уехал бы. Дима сделал Сашу своим. Раз в месяц он утаскивал Сашу на свои вечеринки. Алкоголь, караоке, хард-рок. Он даже ни на секунду не догадывался, что Саша и Яна водят его за нос. Порой Саше становилось стыдно за этот обман. Он понимал, что, если Дима узнает правду, быть беде. Быть большой беде. Но лучше об этом не думать.
Ее звали Маша, и она была единственным человеком из группы, с которым Оля подружилась. Точнее, Маша Корнеева была единственным человеком, которому неприязнь (а Оля была уверена, что все в группе ее терпеть не могут) не мешала общаться по-человечески.
Они договорились встретиться возле торгового центра «Семеновский» в час дня. Оля пришла на десять минут раньше. Маша, разумеется, опоздала. Кто бы сомневался?
Изначально Олю и Машу свел случай. А иначе и быть не могло.
Почему-то Оля была уверена, что в институте все будет не так, как в школе. Будущие психологи – не ученики десятого «А», совсем другой уровень, разве нет? Но почему-то уже в первый месяц учебы все девчонки (парней в группе было всего трое, и они так редко посещали лекции, что их можно было не считать) разбились на группы, и ни одна из этих групп Олю не приняла. Совсем как в шестом классе. Но если бойкот от одноклассниц еще можно было объяснить – они-то уже давно учились вместе, Оля же была новенькой, – то массовый игнор от одногруппниц был совершенно непонятным, а оттого и вдвойне обидным. Оле приходилось мириться со статусом одиночки, и если в детстве ей такое положение даже нравилось, то сейчас оно только угнетало.
Теперь каждое утро она вставала раньше родителей. И отец, и мать (Оля так и не привыкла обратно к словам «мама» и «папа») вышли на пенсию, но если мать продолжала вести активную жизнь – по средам, пятницам и воскресеньям к ней приходили ученики, – то отец решил посвятить себя отдыху. Теперь целыми днями он спал, смотрел телевизор и читал газеты, особое внимание уделяя разделу с кроссвордами и сканвордами. Оля же пила утреннее какао (она так и не решилась сказать родителем, что до тошноты ненавидит этот напиток), завтракала бутербродом, собиралась и ехала на пары. Их корпус находился на Новолесной, в двадцати минутах ходьбы от метро «Белорусская», в неприметном здании, построенном непонятно когда, – с одинаковым успехом это могла быть и дореволюционная постройка, и советская, настолько это здание было безликим. Таким же безликим оно было изнутри – коридоры, окрашенные грязно-бежевой краской, неровный рыжий паркет, тесные аудитории с непонятной нумерацией. Весь первый год Оля путалась в этих аудиториях. Только к летней сессии она наконец-то запомнила, что тридцать седьмая аудитория находится рядом с двадцать пятой, двадцать вторая расположена в пристройке с отдельным входом, а десятая аудитория вообще приютилась на чердаке.
Учиться было легко. История психологической науки, общая психология, психология сознания и личности, основы психодиагностики, методология психологических знаний – ничего особенного, выучить несложно. Оля привыкла хорошо учиться. Она привыкла стараться.
Но Оля совершенно не представляла, как обратить на себя внимание однокурсниц. В школе-то получилось. Неужели здесь не выйдет?
Была, помимо Оли, еще одна девушка, которую не приняла ни одна из стай. С ней-то Оля и захотела подружиться. Потому что Княженика – да, ее именно так и звали – была действительно интересной личностью. По крайней мере, так казалось Оле.
Интересным в ней было не только имя. В своем профиле во «ВКонтакте» она писала так: «Люблю поэзию Рембо, верлибр, фильмы Бергмана и Тарковского, книги со смыслом и одиночество. Ненавижу кофе с молоком, ванильных дур и дружелюбных людей. Презираю "Тамблер"».
Весь первый курс Оля пыталась подружиться с Княженикой. Она садилась с ней на лекциях, пыталась заговорить, нащупывая подходящие темы, поджидала в коридоре. Обычно Княженика забиралась с ногами на один из широких подоконников, отгораживаясь от мира увесистой книгой. Оля делала тщетные попытки сесть рядом с ней, но чаще всего Княженика смотрела на нее взглядом, исполненным такого презрения, что даже слов не требовалось. Только в начале марта высокомерная однокурсница снизошла до Оли. Была лекция по возрастной психологии в двадцать пятой аудитории. Эта аудитория совсем не тянула на университетскую и была похожа скорее на большой школьный кабинет. Княженика сама села за парту рядом с Олей. Оседлала стул, как наездница, взмахнув полой черного кожаного плаща. Нетерпеливо зацокала железными каблуками.
– В субботу в «Художественном» спецпоказ. «Земляничная поляна» на шведском с русскими субтитрами. Пойдешь?
– С тобой? – чуть не захлебнувшись от удовольствия, переспросила Оля.
Олины родители любили хорошее кино. Папа обожал Феллини, боготворил Джульетту Мазину, фильм «Дорога» посмотрел, кажется, раз десять. В молодости Годара любил. Тем обиднее было наблюдать, как в последнее время он не интересовался ничем, кроме сериалов на НТВ. Княженика скривила тонкие губы, накрашенные помадой цвета марсала.
– Да. Начало в шесть вечера. Встретимся в фойе. Не опаздывай.
Договорив, Княженика отвернулась и больше не поворачивалась, сидела вполоборота. Всю лекцию Оля видела только ее глянцевый кожаный бок.
Это был экзамен, Оля сразу поняла. Не просто совместный просмотр фильма – Княженика должна для себя определить, будет она дружить с Олей или нет. И, к своему разочарованию, Оля этот экзамен провалила. На перемене после первой лекции Княженика ее отчитала перед всей группой.
– Оль, скажи честно, тебе понравилось?
– Да, – соврала Оля. – Конечно. Бергман – мой любимый режиссер.
– Но твой любимый фильм не «Земляничная поляна», так?
Оля затаила дыхание. Как правильно ответить? А уже не важно. Правильного ответа не существует.
– Нет, не «Земляничная поляна».
Оля и Княженика стояли друг напротив друга, как два оппонента в телевикторине. За их спинами стояли зрительницы, которые иногда подавали насмешливые реплики.
– А какой? «Шепоты и крики»?
– Да. Конечно.
– Оль. Не притворяйся тем, кем ты не являешься. Я следила за твоей реакцией там, в кинозале. Тебе откровенно было скучно. И ведь я далеко не самый сложный фильм Бергмана выбрала. «Седьмую печать» ты бы просто проспала? Так?
– Княженика, я…
Боже, как это жалко. Оля готова была сквозь землю провалиться. Было так стыдно – Оля даже ощупала свою одежду, чтобы убедиться, что она не голая стоит перед хихикающими однокурсницами.
– Обещай, что больше никогда не будешь набиваться мне в подруги.
И Княженика повернулась на каблуках, точно отвесила пощечину. Единственным человеком из группы, кто поддержал тогда Олю, и была Маша. Она догнала Олю после лекции по возрастной анатомии.
– Не расстраивайся. Княженику вся группа ненавидит.
– Меня, кстати, тоже.
– Забей. Реально, забей. Надеюсь, ты не расстроилась? Она такая пафосная, е-мое. Главное, я ни фига не поняла, о чем она говорила. Чё она прицепилась-то к тебе?
Так в Олиной жизни и появилась Маша. Бестолковая, несуразная, обаятельная Маша Корнеева.
Они договорились встретиться и «прошвырнуться по магазинам». Жила Маша в районе Соколиная Гора – далеко, до метро «Семеновская» ехать и ехать, но надо. Маша опоздала на пятнадцать минут. Оля замучилась ее ждать и уже хотела уйти. Но вот Маша появилась. Как всегда, в наушниках. Вид расслабленный. На плечи накинута легкая джинсовка. Увидев Олю, она вынула из ушей оба наушника.
– Ну как? Пойдем в «Му-му» посидим? Или купим по ромовой бабе? Они здесь обалденные.
– Маш, я не хочу есть. У меня к тебе деловое предложение.
– Не хочешь есть, пойдем хотя бы в магазин зайдем. Здесь на первом этаже «Л’Этуаль». Давай зайдем?
Маша обожала магазины. Маша была легкой и невесомой – поучиться бы у нее. Маша скверно училась – могла себе позволить. А еще у Маши были молодые родители, которые разрешали ей возвращаться домой после полуночи, пить алкоголь, встречаться с парнями, изредка ходить в ночные клубы. Оле было стыдно признаться, но она с удовольствием поменялась бы жизнью с этой Машей.
И внешностью тоже. Маша не была красоткой. Из-за неправильного прикуса она была похожа на обезьянку. Но ох уж эти рыжие кудряшки, вечно растрепанные. Машины волосы жили своей жизнью, она как будто бы и не пыталась их укладывать и причесывать. Зачем?
При всех своих недостатках Маша была обаятельной и милой. При всех своих достоинствах – если уж совсем по-честному – Оля была занудой.
– Завтра вечером идем ко мне в гости, – объявила Оля, когда они остановились возле стеллажа с парфюмерией.
Маша уже успела отшить назойливую консультантку. «Вам что-нибудь подсказать? Выбираете люксовый аромат?» – «Нам. Не нужна. Ваша. Помощь». Зырк-зырк глазами. Консультантки и след простыл.
– Зачем?
– Я официально представлю тебя как свою лучшую подругу. Маш, не пшикай на меня, пожалуйста.
– А мне за это дадут какую-нибудь медаль? Орден? Орден святой Ольги первой степени.
– Я тебе за это дам две тысячи рублей. Маш, поставь флакон, пожалуйста. Ну охранник на тебя уже смотрит.
– Может, я ему понравилась? Оль, ну не будь такой занудой. Пошли помады смотреть. Все в восторге от тебя, а ты от «Мейбелин»!
Маша ускакала в другой конец магазина. Оле пришлось поспешить за ней. Охранник, делая вид, что он просто гуляет, не спеша зашагал за ними.
– Оль, а ты платишь всем своим подругам? Ты не пробовала общаться с людьми, э… бесплатно?
Не с такими, как ты, хотела сказать Оля, но промолчала. С Машей у нее не могло быть ничего общего. Ничего. Ни общих целей, ни общих увлечений. Но из всей группы она была самой дружелюбной и легкой на подъем.
– У меня когда-то был друг. Лучший друг. Он меня предал. Сначала влюбился в красотку, а потом…
Не дослушав, Маша махнула рукой, указывая на выход. Она всегда так делала – вечно перебивала и никогда целиком не слушала то, что говорила Оля. Видимо, Олина жизнь казалась ей слишком скучной. Впрочем, оно и к лучшему. В противном случае Оля ей ничего бы не рассказывала.
Вышли из «Л’Этуаля». Только сейчас Оля заметила, что Маша таки успела прихватить с собой пробник духов.
– Дарю, – сказала Маша и протянула крохотный флакончик Оле. – Спорим, тебе ни разу не дарили краденое?
– Маш, только завтра, пожалуйста, будь посерьезнее. Без вот этих вот шуточек.
– Погоди.
Маша взяла Олю за руку и потащила к ближайшей лавочке, слава богу, свободной, усадила рядом с собой. Рядом в огромной кадке стояла раскидистая, но засохшая пальма.
– И зачем тебе это все нужно? Зачем врать родителям? Мы с тобой не подруги. И не станем. Оль, я с тобой со скуки умру. Ты такая правильная, капец. Ты свое лицо видела, когда я тебе флакон протянула? Ты как будто лимон сожрала. Серьезно. Примерно такое же выражение морды у тебя было, когда я сказала, что мне нравятся песни Нюши… И Дан Балан.
– Ну это же низкопробная поп… молчу, молчу.
– Ну не всем же слушать высокоинтеллектуальное музло.
Маша натянуто рассмеялась.
– Я хочу ходить на свидания.
– С парнями?
Маша округлила глаза. Вид у нее был такой удивленный, будто Оля сказала ей нечто несусветное. Это было даже обидно. Действительно. Где Оля Дубровская, зануда и зубрила, и где парни.
– Да, с парнями.
– Зачем?
Оле пришлось отвернуться, чтобы скрыть подступившие слезы.
Пожалуй, никогда с этой Машей они не смогут стать подругами. Это уж слишком – она даже не пытается лицемерить.
– Ну серьезно, зачем тебе парни? – выделив интонацией слово «тебе», спросила Маша.
Она тронула Олю за плечо, чтобы та повернулась. Оля от ее прикосновения вздрогнула. Какая бесцеремонность!
– Потому что я хочу быть нормальной. Я хочу ходить на свидания. Я хочу встречаться с молодыми людьми!
– И?
Оля мысленно досчитала до десяти. Не хотелось этой Маше ничего объяснять. Не ее собачье дело. Маша, если узнает, что Оля больна и ей осталось жить недолго, пожалуй, начнет ее жалеть, а уж Машиной жалости Оля точно бы не выдержала.
– Я буду ходить на свидания, а родителям говорить, что с подругой! Поняла? Я буду тебе за это платить! Посиди, пожалуйста, здесь. Мне нужно в туалет.
– С тобой сходить?
– Нет!
Оля побежала в туалет, не разбирая дороги. Пару раз она толкнула кого-то из посетителей, пару раз толкнули ее.
В туалете она выдернула из держателя целую пачку салфеток. Вытерла глаза, благо ресницы не были накрашены, потеков не осталось. Вытерла лицо. Одним большим комком выбросила салфетки в урну. Открыла кран. Долго смотрела на воду. Затем надавала себе ледяных пощечин. Маша заметит, что она плакала. По любому заметит. Еще и отпустит пару обидных шуточек. Но надо идти. Надо.
Оля вышла из туалета. Пока шла по длинному коридору, освещенному тусклыми лампами, забыла, где ее ждет Маша. Сначала пошла не в ту сторону. Потом сообразила, что они сидели напротив магазина «Оджи». Точно.
Вернулась. Маша сидела на лавочке. Уже не одна. Почему-то это даже не удивило. Маша мило общалась с каким-то незнакомым парнем. Он, видимо, сказал что-то смешное, от чего Маша залилась громким смехом. Оля демонстративно встала перед ними, не говоря ни слова. Интересно, как скоро Маша ее заметит.
– И тут я понимаю, что надела чужую футболку… и… а, Оль, ты пришла? Знакомься, это Влад. Влад, это Оля. Моя подруга. Влад предложил нам пообедать в пиццерии «Пронто». Тут недалеко.
– Мне домой надо. Меня родители ждут.
– Что значит домой?
Маша моментально снялась со своего места, успев шепнуть что-то Владу, и отвела Олю в сторонку.
– Ты же хотела на свидания. С парнями. А?
Вечер в пиццерии оказался провальным. Владу явно понравилась Маша. Оля чувствовала себя третьей лишней. Маша то и дело уходила, то в туалет, то покурить. Оставаясь наедине с Владом, Оля готова была провалиться сквозь землю от неловкости. В итоге в очередной раз, когда Маша убежала в туалет, Оля встала из-за стола, забрала сумочку и, не попрощавшись с Владом, который даже не спросил, в чем дело, вышла из пиццерии.
– Так, у тебя в пятницу выходной? Выходной же, я правильно посчитала?
– Выходной, да. А… что?
Ну что там опять мама придумала?
Был поздний вечер. Лера только-только приехала с работы и села пить чай. Ноги гудели после долгого рабочего дня. Хотелось просто отдохнуть и, честно говоря, помолчать.
На кухне, как всегда, хлопотала мама. Лера только сейчас заметила, что эти мамины хлопоты выполняют скорее декоративную функцию и не несут никакой практической цели – она просто суетится, зачем-то переставляет посуду в шкафчиках, громко звеня тарелками и ножами. На кухне от этого не становится чище. Лера до сих пор не могла поверить, что дурацкий Слава больше с ними не жил. Без него, вот серьезно, дышать стало легче. А дело было так. Почти год Слава сидел без работы, перебиваясь случайными шабашками. Потом знакомые устроили его охранником в ЧОП с пафосным названием «Вертикаль». Зарабатывал он мало, еще и штрафовали постоянно за то, что спал на рабочем месте. А потом он набрал кредитов, сначала на себя, потом на маму. Кредиты он, разумеется, не платил.
Когда мама узнала об этом, был скандал, такой громкий, что это слышал весь район. Слава ушел, произнеся напоследок загадочную фразу, смысла которой не поняли ни мама, ни Лера:
– Ничего. Попляшете вы у меня. Помяните мое слово – скоро для таких, как я, настанет время. Поняли, да, – настанет наше время.
Тем не менее мама после его ухода воспрянула духом. Она постриглась под мальчика, осветлила волосы и стала выглядеть лет на десять моложе. И ее глаза, прежде совсем потухшие, заискрились ожиданием чего-то нового.
Что до самой Леры, то Лера работала в торговом центре «РИО», в магазине H&M. Работа ей не очень нравилась, но без высшего образования мало куда брали. Зарплата небольшая, но позволяла не сидеть на шее у мамы.
– Так что будет в пятницу, мам? Да ты сядь.
Мама демонстративно громко закрыла ящик, отчего зазвенели хранившиеся там ножи и вилки.
– Да ничего. Девочки ко мне придут.
Мама наконец-то села напротив Леры. Такая она, конечно, стала энергичная. Лера и не помнила, когда в последний раз видела маму столь экзальтированной.
Ей очень шла эта новая мальчишеская стрижка. И стрижка, и крупные серьги с прозрачными кристаллами, колыхавшимися при каждом движении головы. Вот только это была уже не та мама. Не светлая и добрая мама из Лериного детства, которая смеялась по каждому поводу. И от этого Лере становилось по-настоящему грустно.
– Девочки?
– Ну да. Верка, Маришка, Люся. Ну, Люсьена. Михеева.
– А я-то вам зачем?
– Люся не одна придет.
– Мам!
– Что мам? Погоди мамкать. Люся придет с Илюшей.
Мама разгладила невидимую складку на полотняной скатерти.
– Каким Илюшей?
– Ну сыном своим. Да ты помнишь Люсю! Она к нам часто заходила, когда ты была маленькая. Илюшу ты должна помнить.
– Мам, а я… а мне зачем это все? А?
– Затем. Потому что надо.
Мама ушла в гостиную смотреть телевизор, оставив Леру домывать посуду. Пожалуй, завтра надо будет поговорить с начальницей. Она точно разрешит в пятницу выйти поработать. Потому что слушать пьяные разговоры маминых подруг – это одно, а вот развлекать какого-то Илюшу, которого явно привели знакомиться, – это другое.
Впрочем, начальница обломала Леру. «Нет, – сказала она. – У нас в пятницу и так пять человек в смене. Нет, Лер, отдыхай».
Мамины «девочки» и Илья пришли в шесть вечера. Для них накрыли стол – мама приготовила свой фирменный салат «Черепашка», запекла в духовке курицу с черносливом, наделала закусок из помидоров и сыра. Леру послали в «Седьмой континент» за алкоголем. «Купи водочки… девочкам. Получше купи, "Путинку" там или "Парламент". Я не буду. Мне вина возьми… бутылки две. Абхазского. "Апсны" там или "Лыхны". Поняла? А! Соку-то не забудь! А то чем девочки запивать будут? Возьми персиковый. И какой-нибудь мультифрут».
Мама, конечно, не просто так задумала и спланировала этот междусобойчик. И не только для того, чтобы свести Леру с Илюшей. Оно и понятно. Маме важнее другое – показать, как она счастлива без своего бывшего сожителя. Ну, Славы этого. Лера ходила с корзинкой по алкогольному отделу и с грустью думала о том, что до Славы мама даже не знала такого слова – водка. Она пила исключительно сухое белое вино, и не абхазское, кстати. Как же сильно повлиял на нее этот дурацкий Слава, а? Как же не хочется идти домой…
Илья Михеев оказался довольно приятным парнем. Симпатичным Лера его не назвала бы – для этого он был слишком рыхлым и расплывчатым. Глаза только красивые – большие, ярко-голубого цвета. Ресницы длинные. Поначалу он очень стеснялся. Когда мама запела свое любимое «играй гитара, плачь и пой, я эту жизнь люблю такой, как вольный ветер я лечу, и это значит – целую крепко небо я, а на душе любовь моя, моей души любовь поет и плачет», ему и вовсе стало неловко. Пил он мало – сначала пригубил немного вина, а потом и вовсе перешел на сок. Может, мама и права? Когда «девочки» ушли в подъезд курить, Илья, до того сидевший рядом с Люсьеной, пересел поближе к Лере. Тогда-то Лера и заметила, что у него красивые глаза.
– Тебе подлить вина? Может быть, салатику положить?
– Нет, спасибо. Я не хочу… и я не голодная. Я маме помогала этот салат делать.
Илья слегка стушевался. Он, видимо, не ожидал такого ответа. Впрочем, он очень быстро собрался.
– Лер. Ну… пока взрослых нет. Можно же пообщаться? Ну, по душам?
– Чего?
Илья взял чей-то стакан с недопитым соком, поднес к губам и сделал пару глотков. Затем вытер рот салфеткой.
– Колбаски точно не хочешь?
– Нет, спасибо.
– Ну ладно. Лер. Я просто очень много думаю об этом. Знаешь… На такие очень важные темы я думаю.
«Ну молодец, – подумала Лера. – Думает он. К чему он клонит-то?»
– Лер, что ты знаешь о едином мировом правительстве?
Илья успел прочитать небольшую лекцию, но тут, слава богу, вернулись накурившиеся «взрослые». Мама включила музыку. Заиграла «Императрица». «Девочки» пустились в пляс. Потом запел мамин любимый Владимир Кузьмин, какая-то медленная песня. Лера очень испугалась, что Илья сейчас пригласит ее на медленный танец, но, слава богу, он не догадался.
В конце вечера уже мама утянула Леру в подъезд. Она была пьяная, веселая и очень довольная посиделками. В отличие от Леры, которую это все только угнетало.
«Забавно, – подумала Лера. – Мама не разучилась радоваться жизни. Рассталась с папой, нашла Славу, рассталась со Славой – и не унывает. Кажется, только у меня внутри пустота». Мама прислонилась к перилам. Закурила тонкую сигарету.
– Ну, как тебе Илья Анатольевич?
– Он… забавный.
– Забавный?
– Да. Хотя и немного странный.
– Ну понравился хоть?
– Ой, мам.
– Короче. Тут такое дело.
Мама очень глубоко затянулась сигаретой. Выдохнула облачко едкого дыма. Внизу кто-то вызвал лифт. Из квартиры (дверь была полуприкрыта) раздался взрыв хохота.
– Илья разведен. У него от первого брака есть дочь Наташа.
Лера попыталась изобразить, что она внимательно слушает маму. Ей не было никакого дела до этого Ильи, до его неудавшегося брака, до его дочери.
– Наташке шесть лет. Они с его бывшей женой поженились по залету, ну, так вышло. Имей это в виду просто. А ты Илюше очень понравилась. Ну, Люся – моя подруга с ранних лет. Мы с ней в детстве чего только не вытворяли… Короче. Ты смотри не дрейфь. А то двадцать лет уже, а парня нет. Почему так? Ты девка красивая, видная. Что не так-то?
– Мам, я…
Лифт остановился где-то на верхнем этаже. Кто-то загрохотал тяжелой железной дверью.
– В старших классах я была влюблена в мальчика.
– Это в Мишу-то? Я помню такого.
При воспоминании о Мише Леру передернуло.
– Нет, не в Мишу. Мне нравился мальчик… ну помнишь, он к нам приходил домой? Ну ты его видела. Мы с ним английским занимались.
– Этот? – Мама скривилась так, что сразу стало все понятно. – Который в очках? Чудной такой?
Она затушила бычок о перила. Спустилась вниз на один пролет. Лера сверху видела, как мама выкидывает бычок в банку из-под кофе.
– Лер, – поднимаясь, сказала мама. – Лер, ты слишком много выпила. Протрезвеешь, забудешь, о чем наговорила. Моя Валерия не могла влюбиться в такого чудика. Идем в квартиру?
Лера прошла вперед. Толкнула плечом дверь, зашла в ярко освещенную прихожую, мельком отразившись в зеркальных дверцах шкафа-купе. Мама прошмыгнула за ней следом.
От выпитого алкоголя разболелась голова.
– Мам, я прилягу.
– Ну хорошо.
Мама, сама того не ведая, умудрилась растоптать единственное Лерино светлое воспоминание о школе.
Гости разошлись около полуночи. Илья Михеев оставил Лере номер телефона. «Позвони, пообщаемся». Лера ушла в свою комнату, закрылась. Заснула неглубоким, но крепким пьяным сном.
«Лер, ты по залу прошлась? Все поправила? А в раздевалки заходила? Сейчас поток большой, Лер! Точно все поправила? Я сейчас проверю. Не дай бог, увижу хотя бы один косяк – оштрафую. Лер, потому что всегда за тобой приходится переделывать!»
Ксюша, Лерина начальница. Стерва, каких мало. Лера ее терпеть не могла и даже не сомневалась, что эта нелюбовь взаимна. А Ксюша, в свою очередь, всегда находила повод придраться. Лера еле дождалась законного перерыва. Ушла в подсобку, вынула из кармана телефон. Целых пятнадцать минут спокойствия. Целых пятнадцать минут ее никто не будет трогать – ни Ксюша, у которой полно работы в зале, ни девчонки-коллеги. Лера разблокировала экран смартфона. Надо же, кто-то написал в ватсап. Интересно кто – мама? Или, не дай бог, этот странный Илья, который, хотя и записал Лерин номер, с того вечера так и не объявился. Но это был не Илья. И не мама. Это был…
«Привет!
Я знаю, что давно тебе не писал, но я больше не могу. Мне нужно попросить у тебя прощения за все.
Ты всегда была моим верным другом, а я только и умел, что причинять тебе боль…
Я очень хочу тебя увидеть…
Саша Зарубин».
Лера положила телефон, неожиданно ставший раскаленным, на коробку. Невидящими глазами оглядела тесное помещение, заваленное одеждой. Было мгновение, когда она совершенно растерялась – где она, кто она, что делает в этой пыльной кладовке. Так и сидела, пока туман в голове не рассеялся.
Получается, Саша Зарубин все это время думал о ней? Надо обязательно с ним увидеться. Срочно. Черт. Он же в Петербурге живет. Далеко. Впрочем… какая разница? Лера уже начала представлять их будущую встречу. Саша будет в черном. Конечно же, он будет в черном. Печаль в глазах. Даже не печаль, скорбь. Очки… он же по-прежнему носит очки? Они ему идут. Увидев Леру, он под маской равнодушия попытается скрыть свою радость. Улыбнется кончиками губ. Но в глубине души – Лера была в этом уверена – он будет счастлив. А уж Лера… Лера сойдет с ума от радости.
Лера еле отработала смену. Хотелось убежать прямо сейчас. Убежать, и не важно, что там говорит противная Ксюша. «Лер, ты меня слушаешь? Лер? Лер! Лера!!! Лера, прекрати витать в облаках. Лера, я уйду в семь. Останешься ты и Джамиля. Поправьте зал. Пробегитесь по раздевалкам. Завтра приду, проверю. Ты поняла меня?»
Лера толком не слушала начальницу. Да и как можно ее слушать, эту зануду, когда ноги сами просятся в пляс.
Лере правда хотелось танцевать. В магазине играла ритмичная электроника, и Лера невольно пританцовывала, когда ходила по залу. Она была счастлива. Так счастлива, как давно не была. Очень скоро она увидит Сашу. Будет разговор. Будет серьезный разговор. Возможно, даже слезы. Лера точно заплачет, а Саша… Возможно, он не покажет виду, он парень замкнутый, но в душе… В душе он будет на седьмом небе. Потом он разведется с этой своей Яной. А потом они с Лерой поженятся. И будут счастливы.
Дома Лера предупредила маму. «Мам, мы от работы едем в Питер. Нет, спасибо, ничего не нужно».
На самом деле гораздо проще было купить билет на поезд или самолет. Но Лере не хотелось. Во-первых, зарплата не скоро, лишних денег нет, а у мамы просить не хочется. Во-вторых, Лере очень хотелось испытать свое тело и слетать. Саша этого заслуживает. Лера не просто так летит в Питер, Лера летит к Саше.
Лера стартовала глубокой ночью.
На кухонном столе оставила записку: «Я уехала». И все. Уехала. Улетела, если быть точнее.
Как обычно, встала на подоконник, раскинула руки. Поднялась высоко, так высоко, как только смогла, оставив крыши многоэтажек и линии электропередачи далеко внизу. Миновала МКАД. Машинки внизу казались игрушечными, даже грузовики. Она старалась лететь быстрее, как можно быстрее, но иногда позволяла себе расслабиться, замедлиться и просто плыть, доверившись воздушным потокам.
Так прошло несколько часов. Вдалеке забрезжил рассвет. Надо было спускаться. Вот еще одно преимущество, которое дарит полет, – ты всегда встречаешь рассвет первой. Лера начала осторожно снижать высоту. Когда ее подошвы коснулись земли, было уже достаточно светло. Лера огляделась. Классический, в общем-то, пейзаж: рядом с черно-желтой громадиной АЗС «Роснефти» отдыхают фуры с надписями на немецком. Рассветная дымка добавляла легкой призрачности.
Отлично, на заправке имеется кафе, где можно перекусить, а также мини-маркет, где можно закупиться шоколадными батончиками. Лера заказала американо и бургер. Присела за пластмассовый столик празднично-красного цвета. Такого точно цвета были грузовики из новогодней рекламы кока-колы. Окна в кафешке были украшены гирляндами, хотя на дворе была середина сентября.
Лера глотала крепкий кофе, закусывала бургером, в который положили слишком много лука и соленых огурцов, и чувствовала себя до неприличия живой. Мышцы еще немного побаливали после долгого перелета, но это была приятная боль.
Tverskaya oblast, показывала геолокация в телефоне.
Потом Лера купила четыре шоколадных батончика. Потом сходила в туалет. Туалет на заправке был платный, двадцать пять рублей, но там имелся душ. Лера тщательно ополоснулась, потом простирнула трусики. Пришлось надеть мокрые, но ничего страшного. Высохнут.
Готова. Пора лететь. В городе Лера летала только в ночное время. Сейчас было только одиннадцать, обманчивое сентябрьское солнце светило вовсю. Но Лера подготовилась к полету, изучив эту местность заранее. Неподалеку, чуть поодаль от трассы Е105, располагался большой автомобильный склад.
В реальности же этот склад оказался немного дальше, чем предполагала Лера. Идти к нему нужно было через поляну, заросшую пожухлой примятой травой. Эта поляна была усеяна кусками ржавой арматуры, периодически попадались обломки бетонных плит разного размера, самые маленькие были примерно как валуны. Скорее всего, здесь когда-то была стройка. Идти было страшно, Лера боялась, что вот-вот откуда-то издалека набегут бродячие собаки, потому что местность к этому прямо располагала. Но Лера шла, собаки, слава богу, не появлялись, а желто-синее строение, которое поначалу едва виднелось на горизонте, становилось все ближе и ближе. Наконец Лера подошла к полузаброшенному складу. Ни людей, ни собак. Тихо и жутко. Лера прошла вдоль металлической гофрированной стены (желтая краска совсем уж облупилась, а вот синяя блестела как новенькая) и наконец нашла то, что искала, – ржавую пожарную лестницу. Лера поднялась до самого верха и вылезла на плоскую и очень захламленную крышу ангара. Высотой примерно как четвертый этаж. Нормально. Главное, что людей нет. Поднялась выше, интенсивно работая руками и ногами. Взлетать всегда тяжело, земля не сразу отпускает, воздух не сразу принимает. Наконец Лера достигла нужной высоты – высоты птичьего полета. Внизу раскинулись объемные «гугл-карты».
К вечеру она устала и приземлилась неподалеку от очередной АЗС. Геолокация – Leningradskaya oblast.
Ну надо же.
Лера поужинала пончиком и кофе. Сходила в туалет. Умылась холодной водой из-под крана.
Многочасовой перелет совершенно лишил сил. По-хорошему, надо было поспать, но впереди маячила ночь, а ночь – это лучшее время для полетов, а отоспаться можно и в хостеле.
Главное, что Лера увидит Сашу и наконец-то с ним поговорит.
Поэтому Лера решила рискнуть и взлететь прямо от АЗС, благо она была почти заброшенной и очень малолюдной, в отличие от предыдущей. Воздух дарит силы. Вот и Лера, поднявшись выше, почувствовала, как открывается второе дыхание. Очень скоро она будет в Петербурге. Очень скоро она увидит Сашу, который ее ждет.
При подлете к Петербургу погода изменилась. Лера попала в облако. Пришлось резко снизить высоту. В итоге к хостелу она прибыла мокрая и основательно замерзшая. Заселение было в два. Лера сначала зашла в столовую, где съела омлет и выпила компот, а оставшееся время провела в кофейне. В комнате хостела Лера первым делом приняла душ, а потом, еще влажная и пахнущая мылом, завалилась на кровать.
Только сейчас Лера поняла, насколько она устала. Тело болело так, будто она на скорость пробежала несколько марафонов. Ныла буквально каждая мышца, но особенно болели руки. Лера достала смартфон из кармана ветровки.
Sankt-Peterburg.
Так, зарядки осталось всего десять процентов. Надо зарядить.
Лера решила перечитать Сашино сообщение и только сейчас сообразила, что в первый раз дочитала его не до конца.
«Привет!
Я знаю, что давно тебе не писал, но я больше не могу. Мне нужно попросить у тебя прощения за все.
Ты всегда была моим верным другом, а я только и умел, что причинять тебе боль…
Я очень хочу тебя увидеть…
Оль, слушай. Возможно, тебе нелегко будет меня простить. Я тебя предал тогда и прекрасно это осознаю. Пойми, после смерти бабушки я совсем голову потерял, еще эта Лера. В общем…»
На мгновение Лере показалось, что у нее остановилось сердце. Она чуть было не выронила телефон из рук, но вовремя удержала. Пол под Лерой накренился. Перечитала еще раз. Сомнений быть не могло. Это сообщение адресовано Оле Дубровской. Лера все-таки швырнула телефон в стену. Она поднялась с кровати и босиком, не надевая тапочек, выскочила из комнаты. Еле добежала до туалета. Закрылась в кабинке, наклонилась над унитазом, и тут ее вырвало невыносимо едкой кислятиной.
Она вернулась в номер, рухнула в кровать и заснула, стоило только закрыть глаза. Все-таки сказался долгий и мучительный перелет. Проснулась уже утром. Позавтракала в ближайшей столовой. Надо бы сходить на вокзал, купить билет на поезд до Москвы – еще один полет она не выдержит. Лера купила билет на ночной поезд. До отправления еще очень много времени, по сути, целый день в Питере. Есть время погулять. Лера прошла насквозь весь Невский, от Московского вокзала до Эрмитажа. Решила вернуться обратно тем же путем, по дороге зашла в «Бургер Кинг». Выпила кофе, съела картофель фри. Еле запихнула в себя. От нечего делать нацарапала ключом большую уродливую букву Л. Мелкое хулиганство. Лере было все равно.
Она совсем не знала Петербург. Саша жил не в центре, а в новом ЖК. Лера спустилась в метро, показавшееся ей темным и мрачным после московского. Доехала до станции «Крестовский остров». Лера не знала, в каком именно из домов живет Саша со своей женой.
До отправления поезда оставалось несколько часов, на вокзал было еще рано ехать, поэтому Лера погуляла по району, а потом, устав от пеших прогулок, присела на лавочку отдохнуть. Тогда-то она и увидела Сашу. Было чуть больше шести вечера, видимо, Саша приехал с работы. Точнее, его привезли. К соседнему подъезду причалил огромный «гелендваген», из которого сначала вышел приземистый патлатый блондин в кожаном пиджаке, а следом, неуклюже сутулясь, вылез Саша. Да, это точно был он – внешне он мало изменился со школы – та же прическа, те же очки, такая же клетчатая рубашка. Но… «Гелендваген», этот странный мужик – кто это может быть?
Лера очень хотела подойти к Саше. Даже несмотря на то, что Саша написал не ей, а Оле. Просто подойти, сказать: «Привет», а там будь что будет. Но этот странный человек ее напугал. Был бы Саша один, возможно, она бы и решилась. Но… Черт! Саша и этот блондин скрылись в подъезде. На краткий миг Лере показалось, что Саша ее увидел. Он повернул голову в ее сторону, пока мужик открывал двери парадной, и даже встретился с ней взглядом.
А может быть, ей просто показалось.
Скорее всего, ей просто показалось.
Временами все происходящее казалось Саше сном.
Он с удивлением обнаружил, что прожил так четыре года. Целых четыре года он засыпал в огромной спальне с единственной надеждой – проснуться в старой квартире и чтобы бабушка была жива.
Но, увы, Саша раз за разом засыпал в чужом городе и раз за разом просыпался там же.
Распорядок дня теперь был таков: он просыпался в семь утра, наспех готовил себе кофе, собирался, принимал душ (не всегда), садился в машину и ехал в офис.
Машину, маленькую красную «Шкоду-Фабиа», купил ему Дима. В офисе его тоже ждал Дима.
Вообще Димы было слишком много в Сашиной жизни.
В одно из таких офисных утр (Дима уехал куда-то по своим делам, работы было мало) Саша внезапно решил, что ему надо возвращаться в Москву.
В конце концов квартира на Мичуринском никуда не делась, да, там живут квартиранты, но их можно выгнать.
Есть куда вернуться, это главное.
Нет, не получится начать жизнь сначала. И бабушку не вернуть. Но можно постараться вернуть хотя бы то, что потерял по глупости.
Так странно все это. Будучи подростком, Саша считал себя изгоем и неудачником. Он сравнивал себя с другими ребятами и понимал, что он, Саша, не такой, совсем, совсем не такой. Хотел бы он быть как те, остальные, обычные, нормальные ребята? Не факт. Для этого пришлось бы забивать себе голову такой ерундой, е-мое, ну такой ерундой. Смотреть футбол и хоккей, слушать отвратительную музыку, пить пиво и сладкие коктейли за гаражами – какая гадость. Таким он быть не хотел, но и оставаться в своем, довольно дурацком, теле было стремно. Саша хотел стать другим человеком, но не понимал, каким именно.
А вот теперь, несколько лет спустя, Саша осознал – тогда все было, в общем-то, неплохо. Тот Саша, зануда и задрот, был еще ничего себе. Нынешний Саша, по сути, живущий в притоне с отбросами, куда хуже. Да, Саша-подросток мечтал стать другим человеком. Но уж точно не таким, каким стал Саша-взрослый.
И только сейчас Саша осознал, как сильно он скучает по своей прежней жизни. Например, по Ольке. Олясаша. Он так по-дурацки все разрушил, погнавшись за миражом. Только сейчас Саша понял, что за четыре года он ни разу ее не вспоминал.
Он часто думал о Лере Халисовой, просматривал ее страничку во «ВКонтакте», пытаясь понять, как теперь к ней относится. Лера – это другое, это нечто странное, это первая любовь, ненужная и болезненная. Но Оля… боже мой, он не просто предал Олю, он предал ее дважды.
Так вот в чем дело?
Я не смогу нормально жить, пока не попрошу у нее прощения.
Олясаша. Как я мог это сломать, ну как? Вот же я болван.
В тот вечер собралась большая компания. Яна где-то находила всех этих людей, они слетались в квартиру в новом ЖК, как мотыльки слетаются на свет лампы. Все сидели в гостиной, пили виски, курили траву, смотрели почему-то старый фильм «Волшебник страны Оз» с Джуди Гарленд.
Саша, уже немного пьяный (от травы он отказался), ушел на кухню покурить и посидеть в тишине. Надо написать Оле. Извиниться. Она может не принять извинений – ее право. Но попробовать стоит. Только вот… сохранился ли ее номер?
Саша разблокировал телефон и зашел в контакты.
Лера Инглиш +793100…
Ничего себе. На новом телефоне сохранился номер Леры Халисовой. Лера Инглиш, блин.
При воспоминании о Лере сердце екнуло. До сих пор больно. А ведь говорили ему в два голоса и бабушка, и Олька: не связывайся с этой девчонкой, она разобьет тебе сердце! Саша, осел, не послушался, а они были правы.
Олька +792977…
Интересно, не поменялся ли у нее номер? Так. Как там написать в ватсап? Нужно сначала копировать номер, потом открыть приложение и…
Тут Саша понял, что на трезвую голову не решится написать. Слишком страшно. Страшно так, что ладони вспотели. В кухонном шкафчике обнаружилась бутылка мятного ликера. Саша налил зеленую, похожую на микстуру от кашля жидкость в стакан и сделал большой глоток. По вкусу мятный ликер напоминал зубную пасту.
Так. Саша сел за стол, со стаканом в одной руке и смартфоном в другой. Номер мы копировали – копировали. Открываем ватсап. Новый контакт. Новое сообщение. Поехали!
«Привет!
Я знаю, что давно тебе не писал, но я больше не могу. Мне нужно попросить у тебя прощения за все.
Ты всегда была моим верным другом, а я только и умел, что причинять тебе боль…
Я очень хочу тебя увидеть…
Оль, слушай. Возможно, тебе нелегко будет меня простить. Я тебя предал тогда и прекрасно это осознаю. Пойми, после смерти бабушки я совсем голову потерял, еще эта Лера. В общем…»
Отправить. Отправилось? Вроде отпра…
И в этот момент на кухню зашел, будь он неладен, Лёнечка. Увидев Сашу с телефоном в руках, он отчего-то разозлился, в три прыжка оказался возле Саши, вырвал у него из рук «самсунг» и с силой шарахнул об пол. Глаза у него были бешеные, совершенно шизофренические глаза.
– Лёнь, ты охренел? Ты совсем охренел?
Саша попытался встать со стула, чтобы собрать то, что осталось от телефона (крышка, например, отлетела и ускакала куда-то под стол), но Лёнечка его удержал, придавив могучей лапищей.
– Лёнь, пусти! Ты мне телефон разбил!
– Не пущу!
– Лёнь! Совсем башкой ударился? Пусти! Пусти, кому сказал. Лёня!
Наконец Лёнечка перестал удерживать Сашу. Тот опустился на колени и начал ползать по полу, собирая остатки телефона. «Самсунг» был разбит в труху.
– Ты зачем это сделал-то, придурок? А?
Саша выложил груду покореженного технического мусора на стол.
– Я подумал, ты ментов вызываешь, – потупившись, ответил Лёня.
– Чего? Ты совсем дурак или что?
– Сорян, мужик, паранойя. Ничего с собой поделать не могу. В последнее время курю овердофига, вот меня и кроет. Ну не разобрался малясь, не вели казнить. У страха глаза велики.
– Не вызывал я никакую милицию. Чтоб ты понимал.
– Да ща я понял, мужик, не кипяти чайник, остынь. А в моменте, понимаешь, у меня точно клапан сорвало. Ты точно не ментам звонил?
– Лёня!
– Молчу-молчу. Телефон я тебе куплю, не боись. Чё ты там писал-то хоть? Поэму?
– Не важно.
– Ну ладно. Пошли в коридор, покурим, побазарим.
Лёнечка, по чьей вине погиб «самсунг», обещание свое сдержал. «На, Шурик, пользуйся на здоровье. HTC. Память – восемь гигов. Камера обалденная. Доволен?»
Саша нехотя взял телефон.
Что ж, новый телефон – новая жизнь. В очередной раз. Вот только сбежать из этой новой жизни не получится.
От квартиры уже подташнивало.
Как-то раз, когда Дима на своем «гелендвагене» привез Сашу домой (там все были предупреждены о внеплановой проверке, так что гости оперативно смылись, а Яна произвела экстренную уборку), Саше показалось, будто возле соседнего подъезда стояла Лера. Бред. Глупости. Саше померещилось. Это была какая-то другая девушка, возможно, похожая на Леру.
Но сколько веревочке ни виться…
Саша окончательно убедился в том, что его жизнь пошла под откос, 12 октября 2013 года. В тот вечер он не смог попасть домой.
Он приехал с работы около восьми вечера. Припарковал машину возле подъезда, потом еще постоял минут пять, покурил, поздоровался с соседкой с десятого этажа, помог мамочке с коляской подняться по лестнице и только после этого вызвал лифт себе. Лифт, как назло, ехал очень долго, словно ему нужно было добраться из соседнего подъезда, а то и дома.
Саша весь день писал Яне в ватсапе, а она не отвечала, но это его не удивило. Скорее всего, напилась виски с колой и заснула.
Вообще – и Саша задумался обо этом, пока ехал в лифте, изредка посматривая на свое расплывчатое отражение в зеркале, – в этой жизни осталось очень мало вещей, которые могли бы его по-настоящему удивить. Разве что жизнь с трезвым и адекватным человеком, но это уже, как сказал бы знаменитый сыщик из телевизора, совсем другая история.
Саша вышел из лифта, пересек лестничную площадку, привычным жестом вставил ключ в замочную скважину и после безуспешной попытки открыть дверь этим ключом понял, что дверь закрыта на другой замок, от которого у Саши не было ключа, потому что этим замком никто не пользовался. Саша начал звонить, безжалостно вдавливая кнопку. Это же ведь так работает – чем больше ярости вы вложите в этот процесс, тем быстрее вам откроют. Но никто не открывал. Саша начал барабанить в дверь. Бесполезно. Саша достал свой телефон и начал названивать.
«Абонент находится вне зоны доступа или не зарегистрирован в сети».
«Понятно, – подумал Саша. – Домой я сегодня не попаду. Или придется вызывать МЧС».
Но Саше не хотелось вызывать МЧС, поэтому он позвонил Диме. Слава богу, тот ответил сразу. «Дим, я домой попасть не могу». – «А что случилось?» – «Янка закрылась на старый замок, а у меня ключей нет». – «Вот блин. Ля, погоди, ты не суетись пока. Ща мы с кентом приедем, он все откроет. Отдыхай».
Саша, чтобы не торчать на лестничной площадке, вышел на улицу. Минут через пятнадцать к подъезду причалил Димин «гелендваген».
– Бедолага, – сказал он Саше вместо приветствия.
С Димой приехал невзрачный мужичок средних лет, очевидно, знакомый слесарь. Впрочем, судя по хитрому прищуру и вороватым повадкам, этот слесарь по ночам подрабатывал наемным убийцей.
– Витя. – Дима представил его только в лифте.
Саше в этот момент показалось, что он попал во временну́ю петлю – из лифта они уже не выйдут, а так и будут кататься с первого этажа на двенадцатый, с двенадцатого на первый, потом снова с первого на двенадцатый и так до бесконечности. Поэтому он даже удивился, когда они вышли на лестничную площадку и остановились перед заблокированной дверью.
– Янка спит, что ли? – спросил Дима, пока его «кент» Витя рылся в чемоданчике с инструментами.
Саша не удивился бы, если бы в глубине этого чемоданчика нашелся маленький пистолетик.
– Не знаю, – честно сказал Саша. – Может быть.
Саша был уверен, что Витя будет что-то ломать, крушить, производя много шума, но он воспользовался гвоздодером и пассатижами и всего-навсего вынул старый замок.
Втроем они вошли в квартиру, и Саше сию же секунду стало стыдно. Уже в прихожей отчетливо повеяло тухлятиной. Мусор здесь выбрасывали в основном по праздникам. Праздником официально считался день, когда у кого-то доходили руки выбросить мусор.
Дальнейшее отложилось в Сашиной памяти фрагментарно. Причина и следствие спутались, поменялись местами, забылись, всё, что могло перемешаться, – перемешалось. Дима начал орать, потом куда-то звонить, потом снова орать. Он теребил Сашу за плечи, пытаясь встряхнуть.
Нет, не так. Сначала он начал теребить за плечи Яну, чтобы ее разбудить. А, точно. Яна. Она лежала пластом на диване, внизу на ковре была лужа блевотины, Яна была бледная как смерть, а Дима тщетно пытался привести ее в чувство. Потом Дима опять куда-то позвонил, опять на кого-то наорал, и после этого события начали происходить еще быстрее, время фатально ускорилось, и Саша вообще перестал соображать. Соображал он не больше, чем умирающая Яна.
Потом Яну увезли на большой машине. Кажется, это была какая-то специальная платная скорая. Дима и Саша поехали с Яной, а слесарь Витя куда-то делся. Ехали быстро, за окном мигал разреженными фонарями ничего не подозревающий город. Наконец подъехали к большому прямоугольному зданию, выкрашенному бежевой краской, вышли какие-то люди, перетащили Яну с каталки на каталку, Саша поплелся с Димой к регистратуре, Дима наорал на пожилую сотрудницу в очочках, она ему что-то ответила, Дима снова наорал. У Саши отключилась функция распознавания речи, поэтому он совсем не понимала сути их спора.
Потом они вышли на крыльцо. Дима закурил.
– Ну, передоз. Обдолбалась наша Янка. Ты-то чего молчишь, а?
– Я не знал, что она снова начала употреблять, – соврал Саша.
Неделю назад было: «Саш, давай я не буду лезть в твою жизнь, а ты не будешь лезть в мою? Ага?»
Саша и не лез. Он прекрасно знал, чем в свободное (другого у нее и не было) время занимается Яна. Ему было все равно.
А вот Дима был зол, по-настоящему зол. Его маленькие светлые глазки горели ненавистью, и ненависть эта, судя по всему, была направлена исключительно на Сашу.
– А ты хоть что-нибудь в этой жизни знаешь, а? Ты растение, а, Шурик? Тебя посадили в горшок – ты и растешь, так? Цветешь и пахнешь?
Саша раскрыл было рот, чтобы ответить Диме, но передумал.
По сути, Дима был прав. Саша был виноват, кругом виноват. Саша был виноват во всем.
– Янку-то откачают. Капельничку поставят, витаминов поколют. Я сам сто раз так прокапывался, правда, после алкашки. С ней все будет нормально. С тобой мы что будем делать?
Дима вздохнул, обдав Сашу несвежим дыханием.
– Ехай домой, я тебе сейчас такси вызову. У меня дел по горло. Янка тут на пару недель точно, потом в Карелию ее отвезу. Клиника там есть хорошая, как раз по этому делу. Я сам там лежал, ваще пять звезд. А к тебе я в субботу заеду, разговаривать будем. Понял меня?
Саша все понял.
До субботы оставалось три дня, а точнее три вечера, и Саше определенно было чем заняться: он приводил в порядок квартиру перед Диминым визитом.
Боже, как можно было так засрать девяносто пять квадратов, думал Саша, вынося во двор, к мусорным бакам, огромные черные мешки, доверху забитые отходами. Эти мешки были в человеческий рост, и со стороны вполне могло показаться, что Саша выбрасывает трупы.
На избавление квартиры от мусора ушел целый вечер. Еще два вечера ушли на то, чтобы вымыть полы, отдраить раковину, очистить холодильник, собрать паутину, почистить ванну и туалет, так что к приезду Димы Саша уже себя чувствовал настоящей Золушкой.
Дима приехал в субботу до полудня, не церемонясь, прошел на кухню. Саша, чувствуя себя гостем в квартире, где жил уже четыре года, проследовал за ним. Дима был пугающе серьезен, а еще он, кажется, не выспался – глаза были красными и опухшими.
– Ты сядь пока. Щас я сготовлю что-нибудь пожрать. Разговор будет долгим.
Саша и Дима делили кухонный стол, невольно ставший столом для переговоров. Дима, погруженный в раздумья, все не решался начать разговор.
– Ты как дальше жить-то собираешься?
– А?
Дима отвел взгляд в сторону, подпер подбородок кулаком и еще крепче задумался.
– Янка-то оклемается. Ты-то что делать будешь?
Очевидно, этот вопрос не подразумевал ответа, поэтому Саша промолчал.
Дима грузно вылез из-за стола и направился к холодильнику. Открыл дверцу, проинспектировал содержимое, проворчал себе под нос. Потом достал из холодильника колбасную нарезку.
– Надеюсь, не отравимся. Саш, ты помнишь тот день, когда Янка нас познакомила?
– Конечно.
Дима тем временем вылил яйца в сковородку, где уже шкварчало масло и поджаривались кусочки колбасы.
– Ты мне сразу так понравился. Умненький, чистенький, в очочках. Я еще удивился: как это Янка смогла такого найти-то? Я же помнил ее прежних хахалей. Это же страх божий.
Саша не стал говорить, что с некоторыми из них он даже был знаком.
– Это я ее уговорил выйти за тебя замуж.
Дима стоял у плиты с силиконовой лопаточкой, как заправская хозяюшка. До этого лопаткой в квартире никто не пользовался, Саша даже не знал, где она лежала. Дима ее где-то откопал.
– Ну ты помнишь наш разговор тогда. Я тебе сразу сказал: ты должен следить за Яной, беречь ее. Она у нас девка бедовая, проблемная. Ты должен был хорошо на нее влиять. А в итоге? Она с тобой чуть не померла? Саш, куда это годится?
– Употреблять она начала только полгода назад. До этого только алкоголь и изредка травка.
Дима, который в этот момент вынимал из шкафчика тарелки, так и застыл.
– И ты знал? Ты знал?
– Но это же таблетки были. Если бы она кололась или…
– Е-мое. Саш, ты вообще себя слышишь?
Дима тяжело задышал и, оставив тарелки на столешнице, тяжелый, как танк, придвинулся к Саше. На кухне так буднично пахло жареной колбасой, и этот запах так не сочетался с происходящим, что Саша несколько раз зажмуривал глаза, чтобы убедиться, что Дима ему не снится.
– Ты бухал с ней?
– Да. И траву курил.
– И колеса жрал?
Дима хрипел, как разъяренный бульдог.
– Нет. Мне это неинтересно. А вот Яне они даже помогали. Она пить стала меньше, траву вообще забросила.
– Вот казалось бы. Мы все вам предоставили. Деньги, тебе работу, квартиру. Живите и радуйтесь. Что вам мешало, а?
– Я не знаю.
– Саш. Дай мне договорить. Тебя я потом спрошу. Вы четыре года уже вместе. Квартира – больше аэропорта Пулково. Кровать в спальне – настоящий траходром. Делайте что хотите. Детей делайте. Вы за это время могли бы трех родить. – Дима поставил перед Сашей тарелку с ароматной яичницей. – Саш… вот скажи мне… вот ты когда женился, ты о чем думал?
Саша вспомнил день свадьбы. Вспомнил двадцать два бокала шампанского, которые он тогда выпил. В тот день он ни о чем не думал. В тот день он хотел умереть и недоумевал, почему он, собственно, еще живой.
– Не знаю.
– А скажи мне. Тебе Янка хоть нравилась?
– Как женщина – да.
Дима, поглощенный пережевыванием яичницы, какое-то время молчал. Саша все это время не знал, куда себя деть. Больше всего ему хотелось исчезнуть и больше никогда и нигде не появляться.
– Ты ее хоть любил?
– Скорее всего, нет.
– А чё тебя не устраивало? Ну реально, чё? Саш? Ты не офигел ли? Девка – первый сорт! Жопа как дирижабль, сиськи, лицо красивое. А?
Потому что женщина – это не только жопа и сиськи, хотел сказать Саша. Потому что у Яны в голове пусто, хотел сказать Саша. Потому что ничего, кроме выпивки и тусовок, ее не интересовало. Впрочем, Дима все равно бы не понял.
– А кого-то любил?
– Да. Прости, Дим. Все сложно.
– И чё, она красивше была? Сиськи больше были? Что не так-то?
Дима ладонью вытер рот. На Сашу он предпочитал не смотреть.
– Значит так, Шурик. Даю тебе пять дней. Из Питера ты уезжаешь, квартиру освобождаешь. Янка в ближайшее время сюда не вернется. Потом оформите развод.
– Хорошо, – ответил Саша, проглотив ненавистное обращение «Шурик».
Внезапно он почувствовал себя крошечным, микроскопически крошечным, размером с комара. Дима с его-то силищей мог бы этого комара раздавить в одну секунду.
– У тебя в Москве есть где жить?
– Да, квартира бабушкина. Там квартиранты, но это не проблема. Я их смогу предупредить.
– Бабушка умерла?
– Да, в тот год, когда я с Яной познакомился.
– А родители есть?
– Мама.
– Ну ладно. Шурик, ну вот скажи, зачем ты живешь? Вот серьезно, зачем? Я так на тебя надеялся. Я так надеялся, что Янка с тобой исправится. А ты нас всех так подвел, Шурик. Ну что ты за человек такой, а, Шурик?
Не опять, а снова. Не опять, а снова Саша не оправдал чьих-то ожиданий. Обычно это ничем хорошим не заканчивалось. В прошлый раз Саша (хотя бы не Шурик) не оправдал бабушкиных ожиданий. Итог – бабушка умерла. В этот раз чуть было не умерла Яна Гречихина, дочь человека, который готов Сашу живьем закопать.
– У тебя в холодильнике коньяк стоит. Выпьем, пожалуй.
Саша не успел ничего ответить, а Дима уже метнулся к холодильнику, достал початую бутылку коньяка, забрал из шкафчика две большие рюмки и наполнил их янтарной жидкостью, цветом похожей на разбавленный чай.
Все это время Дима, которому явно хотелось ударить Сашу, а то и избить, держал себя в рамках. Саша с тревогой подумал, что коньяк, возможно, развяжет Диме руки и тогда придется уматывать из этой квартиры раньше отведенного срока.
– Шурик. – Дима осушил первый стакан, и глазки его ожидаемо налились кровью.
«Он меня сейчас убьет, – подумал Саша, но не сдвинулся с места. – Убьет так убьет».
– Шурик. Вот мы к тебе со всей душой. В семью тебя взяли. Обогрели. Денег дали. А ты?
«А щенок сенбернара, купленный на птичьем рынке, вырос и оказался обыкновенной дворняжкой, – с грустью подумал Саша. – Ну-ну».
– А ты, паразит, понимаешь это. – Дима выпил уже вторую рюмку коньяка, в то время как Саша едва пригубил первую. – Нет, ты даже не паразит. Ты растение. Паразит хоть что-то соображает. Ты хоть понимаешь, а, Шура, насколько ты никчемный? Или нет?
Саша собрал вещи за два дня. Освободил ненавистную квартиру. Купил билет на поезд до Москвы. Скачал в дорогу двадцать треков на случай, если интернет будет плохо ловить.
Саша и забыл, насколько отвратительным может быть октябрь в Петербурге. Перед отъездом он поужинал в «Бургер Кинге». Ему достался шаткий уставший столик, на котором кто-то нацарапал огромную некрасивую букву Л.
Он стоял на платформе, ждал объявления посадки в поезд до Москвы, курил промокшую сигарету, не чувствуя вкуса.
Все Сашино имущество уместилось в две спортивные сумки. Часть одежды он выбросил, например зимнюю куртку, которую покупала еще бабушка и которой было столько лет, сколько вообще не живут. Это была та самая куртка «Коламбия», в которую шесть тысяч лет назад плакала Лера Халисова… надо же, кто вспомнился… Не к добру это.
«А ты кого-нибудь любил», – спросил Дима. «Это сложно», – ответил Саша.
Это слишком сложно.
Мелкий противный дождь, казалось, настолько ленился, что его капли попросту не доставали до земли, оседая причудливой взвесью.
Наконец к платформе подъехал поезд – грязный, темно-зеленый, повидавший всякое. Саша пропустил всех, зашел последним. Душный сидячий вагон, место у окна. Две свои сумки Саша закинул на верхнюю полку, помог еще миловидной тетеньке, своей соседке, закинуть наверх тяжелейший чемодан.
Саша, меньше всего ожидавший, что сможет заснуть на неудобном сиденье, провалился в сон едва ли не сразу, как только поезд тронулся, и проснулся, когда подъезжали к Бологому.
За окном чернела ночь. Осоловелые пассажиры высыпали курить и стояли, дымили, протирая сонные глаза. Саша, который так и находился в полусне, точно в лимбе, пытался вспомнить, кто он, что забыл на этой платформе, куда направляется. Вроде так: Саша Зарубин, девяносто первого года рождения, двадцать два года, предположительно, гомо сапиенс… и все?
И все. Жизнь окончена.
Саша вставил наушники. Включил музыку. Заиграл «Радиохед» Exit music.
В конце коридора был глухой тупичок, где можно было прятаться от всех. Бесполезное окно выходило на глухую кирпичную стену пристройки. Обычно здесь прогуливали пары. Тихо, поблизости только маленькая тринадцатая аудитория, которая почти всегда была закрытой. Оля уселась на подоконник, рюкзак посадила рядом с собой. Первой парой шла экспериментальная психология. Впрочем, не важно. Совсем не важно. Телефон в рюкзачке завибрировал. Оля не сразу, но расстегнула молнию и достала телефон. Машка.
«Оля ты где? В кое-то веке я пришла на пару а тебя нету».
Машка. Вселенная определенно схлопнется, если Машка напишет хотя бы одно предложение без ошибок.
«Я сижу возле тринадцатой аудитории».
«А. Ну ок. Ща Альбертыч нас отпустит, приду. Не уходи, лан?»
Поначалу Оля и вправду захотела уйти. Здесь так тихо и спокойно, пахнет сырой древесиной от подоконника, а придет суматошная Маша, начнет болтать без умолку… А пусть приходит. Маша появилась минут через двадцать. Шлепнулась на подоконник рядом с Олей, предварительно отпихнув рюкзачок и поставив на его место гигантскую сумку-шопер.
– Опять неудачное свидание? – спросила Маша.
Она жевала жвачку, энергично двигая челюстями и распространяя вокруг себя нестерпимый запах ментола.
– Да.
– Опять какой-то козел тебя обидел? Дай его номер. Я придумаю, как над ним поиздеваться.
– Не надо. Спасибо.
– Слушай… – Маша поболтала ногами. – А зачем тебе вообще эти свидания?
– Чтобы быть как все.
Маша прыснула. Она даже рот зажала ладонью, чтобы посмеяться.
– Тебе? Как все? Ох, Дубровская, у меня для тебя плохие новости!
Больно. Оля сама не ожидала, что будет так больно. Казалось бы, пора уже привыкнуть к Маше. Она такая. Деликатностью не отличается. Но… Оля поерзала на подоконнике, пытаясь устроиться поудобнее. Маша сидела на самом краешке, и ей, казалось, было нормально.
– Маш, ты ничего обо мне не знаешь. Совсем. У тебя… дай жвачку.
Маша кивнула и полезла в рюкзак. Достала потертую пачку «Дирола», протянула Оле. Оля взяла две подушечки, положила в рот. Рот заполнила мятная сладость.
– Дело в том, что я неизлечимо больна.
– В смысле?
– У меня порок сердца. Диагноз: коарктация аорты. Да. Прости.
– Почему ты мне раньше не говорила?
– Я не хотела, чтобы твое отношение изменилось из-за диагноза, я не хотела этим манипулировать. Я не хотела, чтобы ты меня жалела.
– Я поняла. Все равно прости. Могла бы и заметить. Слушай, а как твое самочувствие? Ну, как ты понимаешь, что ты нездорова?
– Ну, иногда я плохо себя чувствую. Задыхаюсь. Быстро устаю. Головные боли. Часто. Это из-за нарушения кровообращения. Ноги холодные.
– И как давно у тебя этот диагноз?
– С детства.
– Я поняла. Еще раз прости.
Маша крепко задумалась. Оля прежде не видела ее такой растерянной и задумчивой. Казалось, прежний, дурашливый задор куда-то делся. Интересно, и о чем она думает? Наконец Маша вернулась в реальность, резко, как будто проснулась, даже головой помотала. Рыжие кудряшки разлетелись в разные стороны. Получилось харизматично. Впрочем, как всегда.
– Оль. Я почему так спрашиваю тебя об этом диагнозе. Просто очень удивилась. Я не знала, что ты чем-то болеешь, ты со стороны выглядишь как обычный здоровый человек. У меня есть племянник. Ему двенадцать лет. Вот у него врожденный порок сердца, и ты знаешь… По нему прямо видно, что он болен. Впрочем, не важно. Не бери в голову, это я так. Слушай! А как давно ты проходила обследование?
– А что?
– Ну просто интересно.
– Давно. В шестом классе. Перед шестым классом. Я же большую часть школы провела на домашнем обучении. И только в шестом классе мне разрешили учиться с одноклассниками. Тогда я почувствовала себя лучше. А так я все детство провела в больницах. У меня…
Оля хотела сказать про пухлую медицинскую карту, но осеклась. Это была медицинская карта другой Оли, той, которая умерла в пять лет. Это она провела все свое детство в больницах. А вот сама Оля, та, что сидела на неудобном подоконнике, очень в этом сомневалась. Она сомневалась во всем, что касалось ее детства. Но почему-то Машины слова ее неприятно задели. А Маша продолжала бить точно в цель.
– И что, с этого времени ты ни разу не обследовалась?
– Нет. Ну, я принимаю лекарства.
– Какие?
– Я не знаю их названий, родители дают мне их. Я пью.
– То есть я правильно понимаю: ты не знаешь названия лекарств, которые пьешь?
– Ну да. Родители знают, им виднее. И вообще. Маш! К чему ты клонишь?
– Я же сказала, не бери в голову.
– А если серьезно?
– Просто… Тебе не кажется это странным?
– Что странно?
– То, что много лет ты принимаешь неизвестные лекарства от неизвестной болезни!
Оле захотелось влепить пощечину этой Маше. Она еле удержала себя от этого. «Приличные девочки так не делают», – зазвучал в голове мамин голос.
«Ты же воспитанная девочка, Оля».
– Таблетки мне дают родители! А родители никогда меня не обманывали! Они меня любят! И заботятся обо мне!
Оля врала просто для того, чтобы сбить с этой Маши спесь. Родители ей врали, еще как врали. Врали, чтобы защитить. Врали, чтобы уберечь. Врали, потому что любили. Но – врали. Не рассказали же они про мертвую старшую сестру – и правильно сделали. Если бы Оля не нашла старые фотографии и не додумалась внимательно рассмотреть медицинскую карту… Впрочем, Маше об этом знать не полагалось. Не ее это дело.
– Ладно, ладно. – Маша замахала руками. – Все хорошо, успокойся.
– Ладно, проехали. И спасибо за заботу. Я ценю.
Поздно вечером, когда родители уже спали, Оля зашла на сайт платной клиники. Многопрофильный медицинский центр. Запись по телефону. Пройдите обследование! Ваше здоровье – в ваших руках. При первичном обращении проводится подробный осмотр пациента. Врач-кардиолог подробно расспросит о…
Врач-кардиолог подробно расспросит. То, что нужно. Оля уже давно хотела все подробно рассказать.
Если родители и в этом ее обманули…
Оля записалась на прием. 900 рублей. Не страшно. Довольная собой, она быстро заснула крепким и спокойным сном. Здоровым сном. Ей снилось, как она подходит сзади к пафосной Княженике и отрезает портновскими ножницами ее черные патлы. Потом собирает их в мусорный мешок и отдает зачем-то Машке. Машка довольно улыбается.