19

Ровно в 16:30 Саша припарковал свой «опель» возле школьных ворот. Отключил зажигание. Вместе с приборной панелью погасла и музыка. На какой-то момент стало космически тихо. Тихо и уютно. Выходить не хотелось. А может, повернуть ключ, завести машину и уехать отсюда, пока не поздно? Перемотать время, нарушить ход событий, исправить ошибку, которую еще не совершил?

Позвонить Лере. Позвать ее на свидание. Поговорить. Впервые по-настоящему. Как взрослые люди. Не как подростки. То их единственное свидание, когда Лера осталась ночевать, нельзя было назвать удачным. Что-то было не то с Лерой. Она как будто хотела что-то сказать, что-то очень важное, но, как обычно, не могла сформулировать.

Бедная Лера… Господи, как она живет… А этот ее Илюша. Даже по ее рассказам было понятно, что Илюша – маменькин сынок, который ничего в жизни не добился. Что-то Лера говорила про его кредиты и про то, что ему запрещен выезд за границу. Как это вообще возможно? Саше, который порвал с бедностью в тот момент, когда согласился жениться на Яне Гречихиной, все это казалось безумием. А главное, с каким спокойствием Лера обо всем этом говорила. «А, на банкротство подадим. Все кредиты спишут». Какой ужас, боже, Лера! Как тебя от этого всего спасти? Лера, ты же девочка-принцесса, ты вообще не должна знать такие слова, как «кредиты», «приставы» и «банкротство». Да, нужно будет с ней поговорить. Она, конечно, начнет отнекиваться, виновато улыбаться. Ну и ладно. Поговорить нужно.

Впрочем, один важный разговор сегодня уже состоялся. Забавно, что именно сегодня. Ирония судьбы, не иначе. Как будто все ниточки решили сплестись в единое полотно. И так бывает, оказывается. Рома Иванчук, сам того не ведая, запустил цепочку невиданных событий.

Началось все обыденно. Утром Саша сообразил, что у него нет ни одной приличной рубашки, а идти на вечер памяти в футболке как-то неприлично. Поэтому он по старой памяти решил съездить в торговый центр «Фестиваль». Прошелся по магазинам, не нашел ничего подходящего, выпил кофе в «Бургер Кинге» на фудкорте, потом решил съездить в «Авеню» на «Юго-Западной», благо торговый центр там намного больше. Возможно, если бы Саша не поехал бы в этот «Авеню», и утро осталось бы добрым. Но Саша выбросил кофейный стаканчик в мусорный контейнер, спустился, сел в машину, включил радио. Так и работало «Монте-Карло» – напоминание о поездке с Лерой в «Фикс Прайс». Саша приехал в огромный торговый центр. Купил две рубашки в «Хендерсон», заглянул в «Честер», понял, что не привык еще к такой обуви, вышел и по дороге к эскалатору увидел ее, шедшую навстречу. Поначалу даже не узнал. Сообразил, только когда подошел совсем близко, почти поравнялся. Навстречу Саше, одетая в летнее ситцевое платье в цветочек, шла… мама. Он хотел было пройти мимо, но мама, на беду, его заметила и остановилась. Саше тоже пришлось остановиться. А дальше произошла самая, пожалуй, неловкая ситуация во всей Сашиной жизни, в которой, по правде говоря, неловких ситуаций было хоть отбавляй.

– Ой, привет, – растерянно сказала мама, застигнутая врасплох.

Саше даже показалось, что она забыла, как его зовут.

– Да.

– Ты хорошо выглядишь, Саш.

А. Ну надо же. Вспомнила все-таки. Или угадала? Не так уж это и сложно.

– Стараюсь.

– Работаешь?

– Работаю.

– Здорово. А мы на две недели на турбазу едем. Мы с мужем, Антон, Игорь, Арсений и Богдан, все со своими семьями. Отдыхать будем.

Перечисляя эти имена, мама даже как-то оживилась. Сразу глаза заблестели. Она их всех явно любила. Мужа, Антона, Игоря, Арсения и Богдана. Саша в этом списке был лишним.

– У Антона трое детей, у Игоря и Арсения по двое, у Богдана недавно родилась девочка, назвали Полиной, но крестить будем как Аполлинарию. Ну и да, всей честной компанией мы едем на турбазу. Будем две недели купаться, загорать и шашлыки жарить. И рыбу ловить, там речка. Арсений у нас тот еще рыбак.

– Молодцы, – ответил Саша, подавившись тем фактом, что мама его не пригласила, даже из вежливости.

Нет, она исключила эту возможность. Она просто не додумалась. Но, как будто не замечая Сашиного замешательства, продолжила свой рассказ. Говорила она быстро, эмоционально, перебивая саму себя. Вид у нее был смущенный, но счастливый.

– Мы часто отдыхаем вместе. Зимой на лыжах катаемся. У нас есть чатик в ватсапе, называется «Семья». Ты добавляйся, если что.

– Хорошо.

– Ну ладно. – Мама глянула на часы. – Я побежала. У меня автобус.

– Ага.

Мама настолько неловко соврала, что Саше стало за нее стыдно. Она убежала к эскалатору, но поехала не вниз, а наверх, на третий этаж. Именно там, очевидно, ее ждал автобус.

Мама. Первое слово. Иногда Саша задумывался, а как бы изменилась его жизнь, если бы он воспитывался мамой? Он рос бы с Антоном, Игорем, Арсением и Богданом. У них были бы какие-то совместные дела, возможно, веселые. Рыбалка, турпоходы, шашлыки. Они жили бы в большом доме в Апрелевке. И все было бы по-другому. Не хуже и не лучше, просто по-другому. И у Саши, возможно, была бы своя стая. Большая и, судя по всему, довольно дружная стая. А теперь мама даже не удосужилась продиктовать Саше свой номер телефона, чтобы он добавил ее в ватсапе.

Саша приехал домой, налил себе кофе и набрал в поисковике «Надежда Зарубина». Поиск не нашел ничего толкового. Тут только Саша вспомнил, что у мамы другая фамилия. Мама же Старостина. Надежда Старостина.

Он набрал в гугле «Надежда Старостина», и первая же ссылка заставила его вздрогнуть. Старостина Надежда Николаевна, детский писатель, иллюстратор детских книг. Автор серии книг о Паше Несмеянове, мальчике, который видит будущее и ненавидит куриный суп. Саша открыл ссылку, и ему хватило одного взгляда на обложку книги «Паша Несмеянов и человек, который заколдовал пятый "Б"», чтобы понять главное. Паша Несмеянов – это он. Темные волосы, челка, очки, клетчатая рубашка. Так выглядел Саша, когда был подростком.

Саша отложил телефон, отодвинул кружку с недопитым кофе. То чувство, которое он сейчас испытывал… как это можно было бы описать? Ощущение, как будто на одну секунду он переместился в другую реальность, где была у него большая, хорошая жизнь, которую в этой реальности он не прожил. Это было сложное чувство. Сложное и болезненное, а главное – совершенно иррациональное. Как будто бы Саша всю жизнь провел в темной кладовке, хотя за дверью была огромная комната, освещенная солнцем, и вот теперь дверка приоткрылась и в эту кладовку просочился один-единственный солнечный лучик, но и этого хватило, чтобы понять – на самом деле в мире не всегда бывает темно. Отчего-то стало так легко, как никогда в жизни не было. И мама его все-таки любит. А неловкая сцена в торговом центре случилась из-за того, что мама просто-напросто испугалась. И любая бы испугалась на ее месте. И Саша пообещал себе все-таки найти мамины контакты и написать ей. И прочитать про Пашу Несмеянова.

Саша вспоминал сегодняшнее утро, сидя в машине, припаркованной возле школьных ворот. Думал о маме. О человеке, который произвел его на свет и с которым он толком не был знаком. На сайте «Лабиринта» заказал одну из маминых книг, «Паша Несмеянов, вся королевская конница, вся королевская рать». Выбрал именно эту, потому что ему понравился отзыв: «Это круче, чем коты-воители». Он не читал «Котов-воителей», разумеется, но что-то в этом сравнении его подкупило.

Ах да. Вечер встречи. Он же не просто так тут сидит, нещадно потея в новой рубашке. Саша вышел из машины. Чуть поодаль, возле припаркованного джипа «Тойота-Лендкрузер», стояла группа курящих людей во главе с Иванчуком, главным пианистом школы.

– Слышал, ты квартиру купил, – пожимая руку, сказал Рома. – Поздравляю.

– Ага. Спасибо.

Надо же. Как быстро разошлась новость. Вместе с Иванчуком стояли еще Овсянников, широкоплечий блондин с ямочкой на подбородке, и Баринов, его Саша узнал с трудом, он был из «Б» класса.

– Ну что, накурились? – спросил Иванчук. – Пошли в школу?

Все разом засмеялись, оценив нелепость фразы «пошли в школу».

Крыльцо украсили белыми шариками. Получилось очень похоже на магазин распродаж, не хватало только промоутера с листовками. Миновали вестибюль, поднялись на второй этаж, сразу в актовый зал. Иванчук шел первым, остальные семенили за ним.

– Ни у кого ничего не ёкает? – спросил Овсянников, пока они поднимались.

– А должно? – удивился Баринов из «Б» класса. – Я вообще школу не любил.

Разговор прервался из-за того, что все зашли в актовый зал, превращенный на вечер в банкетный. Вчера весь день украшали. Иванчука не было, как всегда, дела на фирме, но Саше помогали Тамара Васильевна, Эльвира Александровна, Люда Евдохина и какая-то девчонка из одиннадцатого «Б», которую Саша не знал и видел вообще впервые. Девчонку звали Лилей.

Сиденья были по периметру отодвинуты к стенам. Вместо них поставили столы с закусками. Столы накрыла Тамара Васильевна – она уже с утра была в школе. «Мне не сложно, – сказала она Саше. – А вы, мальчики, отдохните». Стены еще украшали плакаты по случаю конкурса «Самый классный классный», причем почему-то за 2015 год. Они висели высоко, на уровне третьего этажа, видимо, всем было лень их снимать. Перед сценой, но не на самой сцене, так, чтобы можно было смотреть из зрительного зала, стоял огромный плоский телевизор. На черном экране бегали буковки HDMI.

Пока в зале были только учителя: Ирина Дмитриевна, Эльвира Александровна, Тамара Васильевна. Иванчук и Овсянников ушли к закускам, Баринов куда-то делся. Саша недолго простоял один – почти сразу же к нему подбежала Тамара Васильевна. «Сашечка, Сашечка, какой ты молодец, какой ты молодец! Ой, вижу, Ромочка, Рома Иванчук пришел. Ну какие молодцы! А девочки, девочки придут?» – «Да, обещали. Кристина Румянцева, Оксана Куликова». – «Куликова? Она сейчас Гринберг». – «Лера Халисова». – «А Оля?» – «Какая Оля?» – «Ну ты что. Саш, ну ты что? Оля Дубровская! Вы же не разлей вода были!» – «Тамара Васильевна, Оля не в Москве живет». – «И что? Могла бы и прилететь».

Саша еле отделался от Тамары Васильевны. После разговора с ней он понял, что хочет выпить. Чего она так прицепилась с этой Олей, непонятно. Подошел к столу, где стояли три открытые бутылки «Инкермана», налил себе белого «Алиготе» в пластмассовый стакан конической формы и немедленно выпил. И пофиг, что за рулем. Такси возьмем. Машину заберем завтра. Если ее, конечно, не эвакуируют. А, ладно, разберемся.

Пришли еще ребята из Лериного класса. Вместе с ними пришла и Софико Лагидзе, в прошлом одна из первых красоток школы. Она о чем-то оживленно болтала с Васей Чесноковым, а Сашу проигнорировала, как будто его здесь и не было, хотя именно он ее и пригласил. Лагидзе выглядела роскошно и очень дорого и пахла соответственно. У нее были какие-то очень ядреные, почти мужские духи, которые разом заполнили все пространство. Похожие духи когда-то были у Яны Гречихиной, вспомнил Саша. Интересно, как она там? И жива ли вообще? Хотя нет, если честно, не интересно совсем.

К пяти подошли и кумушки Фирсанова – Куликова, почему-то без Румянцевой. У Кристины ребенок заболел, предупредили они. Саша еще со школьных времен воспринимал их как триединый организм и даже не представлял, что они могут существовать как-то по отдельности. В пять в актовом зале выключили свет. К телевизору вышла Тамара Васильевна с микрофоном в руках. Собравшиеся, кто с закусками в руках, кто с бокалами, встали вокруг нее, образовав полукруг.

Саша спрятался за широкую спину Овсянникова, чтобы проверить телефон. Где Лера? Где, е-мое, Лера? Она же обещала прийти. Она же обещала…

– Дорогие… дети, – вещала Тамара Васильевна. – Да-да, не удивляйтесь, хоть вам всем уже под тридцать… Вам же еще нет тридцати… Вы в каком году выпустились?

Ответ из зала.

– А, в две тысячи девятом и две тысячи десятом. Ну, я к тому, что вы все для нас, учителей, как и для ваших родителей, дети. Детки. А как говорят, малые детки – малые бедки. Большие детки – большие бедки.

Где Лера? Опять в пробке? Не может с Калужского шоссе выехать? Или у нее что-то стряслось? Такая семейка, немудрено. Саша дрожащими пальцами (он чуть телефон не уронил, пока писал) набрал сообщение: «Лер, ты приедешь? Я тебя очень жду. Тут уже все собрались. Тамара Васильевна выступает. Ты ее помнишь? Она у вас вела что-то?»

Саша закончил набирать сообщение и сунул телефон в задний карман.

На сцене (ну, перед сценой) Тамара Васильевна пыталась справиться с пультом и телевизором, чтобы включить видео. У нее ничего не получалось, но, слава богу, на помощь ей пришел Иванчук. Заиграли минорные аккорды. Саша не смотрел на экран, но он узнал песню «Герой не моего романа».

Он вынул из кармана телефон, чтобы проверить, не написала ли ему Лера. Нет. Более того, сообщение она даже не прочитала. Определенно, что-то случилось. Не надо писать, надо будет позвонить. Саша постарался незаметно улизнуть, пока все смотрели Анино выступление. Это оказалось совсем несложно сделать – во-первых, он стоял поодаль, а во-вторых, в актовом зале был освещен лишь небольшой пятачок перед экраном, а в остальной части было темно, хоть глаз выколи.

Саша вышел из актового зала в коридор. Глазам сделалось больно от резкого света люминесцентных ламп. Пришлось на какое-то время прищуриться. Он вышел на крыльцо и, пока открывал дверь, задел один из белых шариков. Шарик оторвался, отлетел в сторону, а затем меланхолично опустился на бетонную плиту.

Саша хотел курить. Полез в карман за айкосом, но вместо этого достал телефон. «Абонент находится вне зоны или не зарегистрирован в сети».

Лера! Лера? Что, черт возьми, с тобой случилось? А?

Саша позвонил несколько раз. Зеленая кнопка – красная кнопка. Зеленая кнопка – красная кнопка.

Он так увлекся, что не заметил, что на крыльце не один. Он не заметил, что с ним поздоровались. «Саш, привет! Саш! Саша! Ну Саш!» Он заметил только, когда его хлопнули по плечу. Дернулся, очнулся. И сначала не поверил своим глазам. Не много ли призраков для одного дня? Перед Сашей стояла… Оля Дубровская. Стояла и улыбалась, как будто на самом деле рада была его видеть. Оля? Дубровская? Откуда? Каким ветром ее занесло? Откуда она узнала о мероприятии?

А. Стоп. Вот почему Тамара Васильевна так настойчиво ее вспоминала.

– Привет?

Вопросительная интонация получилась случайно. Саше не очень-то владел своим голосом. И совсем не был готов к появлению Оли. Что ж… как интересно. Оли не было в списке приглашенных, который они с Иванчуком второпях составляли. Впрочем, не так важно. Выглядела она, кстати, хорошо. Светлые волосы, стрижка каре (или что-то наподобие), простая льняная блузка, светлые джинсы, на ногах босоножки. Саша даже успел заметить аккуратный педикюр. Оля Дубровская выглядела как состоятельная и состоявшаяся женщина. Кто бы мог подумать…

– Господи, Оль! А ты что тут делаешь? Как ты сюда попала?

Вопросы посыпались, как горох. Саша и рад бы остановиться хотя бы ради приличия, да не мог, понимая, что с этими его расспросами выглядит максимально глупо.

– Приехала на такси. Спасибо за приглашение, кстати.

А вот Оля, кажется, была совершенно спокойной. Или за десять лет она так хорошо научилась скрывать эмоции. Если, конечно, они у нее вообще когда-либо были.

– Что? А… прости, Оль, но я не думал, что ты приедешь. Ты же не в Москве…

– А я и не приехала, Саш. Я прилетела. А ты не рад меня видеть, да? И не пытаешься это скрыть?

– Я рад. На самом деле я рад. Я просто. Лере не могу дозвониться.

– Ах, конечно. Лера.

Оля нахмурилась. И – ура! – на ее лице отобразилась хоть какая-то эмоция. Что это было? Досада? Разочарование? Да, похоже на досаду. Оля даже губу прикусила.

– Да. И… она должна была приехать, но ее нету. И телефон не отвечает. Ты случайно ее не видела?

– Нет, Саш. Случайно не видела. Пойдем внутрь.

20

Оля сидела возле гейта, дожидаясь, когда объявят посадку на рейс Сочи – Москва авиакомпании «Россия». Она мяла в руках посадочный талон, и без того уже истрепанный. Напротив нее сидела веселая и дружная семья – мама, папа, три дочки, видимо, погодки. Они что-то весело и очень громко щебетали, но Оля ничего не могла разобрать, кроме «сочипарк-сочипарк-сочипарк». Обычная семья, возвращается с отдыха. Они были счастливы.

Пассажир Валиев Ренат, опаздывающий на рейс Сочи – Уфа, просьба подойти к…

Куда просили подойти опаздывающего пассажира, Оля не расслышала. До посадки оставалось двадцать минут. По правде говоря, Оля совсем не хотела лететь в Москву. Менее всего Оля хотела видеть своих бывших одноклассников и одноклассниц. Ладно, один раз потерпеть можно. Эту историю нужно закрыть, чтобы никогда больше к ней не возвращаться.

Посадку еще не объявили, но образовалась уже приличная очередь. Оля нехотя поднялась со своего места и встала за бородатым молодым человеком в кепке. Проверила телефон. Написал муж: «Ты давай там, возвращайся скорее. Мия уже скучает».

Наконец очередь задвигалась, зашевелилась, поползла к выходу.

Муж снова написал: «Оль, а где Миины розовые носочки? Ну, с единорогами?»

«В нижнем ящике комода».

В последний момент, шагая по галерее в ногу с другими пассажирами, Оля вдруг захотела вернуться обратно. Серьезно, ну нечего ей делать в Москве! Пусть Саша страдает ерундой, в конце концов, это его дело!

Но было уже поздно. «Здравствуйте. Приветствуем вас на борту». «Здравствуйте», – буркнула Оля и устремилась к своему месту у окна.

Аэропорт Внуково встретил Олю через два часа. Из самолета выпустили сразу, но в автобусе до здания аэровокзала пришлось попотеть. Оля летела с ручной кладью, так что, едва оказавшись в зоне прилета, сразу же устремилась к выходам, параллельно заказывая такси. Уже в машине она открыла ватсап и увидела штук десять открыток от мамы.

«Мам, я приехала, минут через двадцать буду».

«Доченька! А я уже и шарлотку испекла, папа в магазин сходил. Ждем тебя!»

Уф. Оля выдохнула. Да уж. Оле стоило больших трудов научить маму пользоваться ватсапом. Иногда она об этом жалела. С папой так и не вышло – у него был кнопочный «самсунг». Он не собирался его менять. «Оленька, я старый человек. Не нужны мне эти сенсорные телефоны».

– Оленька, Оленька, – запричитала мама, когда увидела Олю на пороге.

«Черт, совсем забыла. Надо было им купить хоть что-нибудь, хоть подарок из Сочи. Магнитик там или тарелочку».

– Олечка, разувайся, мой ручки (она так и сказала – ручки) и садись есть. Я мясо по-французски сделала. Тебе, папа не будет. И так со здоровьем проблемы, не надо ему свинину. Садись, садись.

Оля помыла руки, отметив, что с ее последнего визита год назад здесь не изменилось ничего. Шампуни были те же, даже полотенце на трубе висело то же самое. Затхлая влажность. В углу под раковиной образовалась плесень. Надо бы клининг оплатить родителям. Мама, конечно, рассердится, начнет причитать, мол, чужие люди в доме, папа вообще обидится. Но надо. Мама не справляется. Олю усадили за стол. Перед ней уже стояла тарелка с куском мяса, обильно политым сыром. Из-под сырной шапки стыдливо торчал кусочек помидора. Мама хорошо готовила мясо по-французски.

Оле пришлось пережить полгода личной терапии, прежде чем снова научиться называть своих родителей «мама» и «папа» вместо «отец» и «мать». Это были мучительные полгода. Оля пыталась простить этих людей за то, что они с ней сделали. Пыталась их понять. Пыталась влезть в их души…

В итоге вроде бы она поняла причины их поступков. Она даже поняла, почему они врали. Так они выражали стремление к безопасности. Мир большой и сложный, Олю нужно защищать. И, как это часто бывает, они так и не поняли, что защищать Олю нужно в первую очередь от них самих. Они по-своему ее любили. Точнее, любили они ту самую, первую Олю Дубровскую, умершую в пятилетнем возрасте, а новая Оля всего лишь играла ее роль. Оля все-таки поняла своих родителей. Но не простила. Эти двое лишили ее детства. Точнее, они подменили ей детство. Внедрили ложные воспоминания. Оля только один раз лежала в больнице, и то – с отитом. Они попытались подменить ее личность. Но после всего, что они сделали… Оля не была уверена, что разлюбила их. Несмотря на то что вся ее жизнь была сплошным обманом. Других родителей у нее не было.

– Доченька, ты надолго? – Это папа.

Когда Оля вошла, он сидел на стуле, придвинутом к подоконнику, и читал «Комсомольскую правду». Потом он отложил газету, но со стула не встал. Дед дедом, честное слово. Бедный папа, даже не пытается молодиться. Застиранная рубашка. Штаны пузырятся на коленях. Этот человек объездил полмира, вспомнила Оля. А сейчас он выглядит как пациент психоневрологического диспансера.

– Буквально на пару дней. Завтра в школе состоится мероприятие. Вечер памяти. Помните Аню Красун? Она училась в Сашином классе.

– Помним. Ты ешь, ешь. Нормально долетела?

– Мам. Нормально.

– Девочки. – Это снова папа.

Он кое-как, кряхтя, поднялся со стула, левой рукой держась за подоконник. Мама держалась бодрячком, а вот папа, конечно, сдал. Хотя он моложе.

– Мне нездоровится. Пойду полежу часок-другой. Вы пока поболтайте. Я к вам еще приду.

– Да спи. Завтра поговорим.

И папа ушел, напевая под нос какую-то песенку. «Какие же они старенькие, – подумала Оля. – Интересно, а сколько им лет-то? Ой. Маме семьдесят два. Папе семьдесят». Ах да. Оля же была поздним ребенком. Потому что была еще одна Оля, которой, увы, не суждено было стать взрослой.

– Мам, перелет я перенесла нормально.

Тарелку с недоеденным мясом Оля отставила в сторону. Есть не хотелось. В самолете подали бутерброд с красной рыбой, его вполне хватило.

– Ну слава богу. А то с твоим-то здоровьем. Доченька, это хорошо, что ты живешь на побережье. Там климат хороший. Но все же…

Оля вздрогнула. Раньше она и не обращала внимания, что мама плохо играет.

Раньше Оля бы промолчала.

Но не сейчас. Дома ее ждала Мия, и Мия… почему-то в этот момент Оля подумала о дочери.

«Я не хочу стать такой матерью.

Я не хочу стать такой.

Я не хочу.

Не ради себя. Ради маленькой Мии».

– Мам. Вы же меня обманывали всю жизнь. Думаете, я не знаю?

На краткий миг на кухне повисла тишина.

– Оль, ты о чем?

Мама повысила голос. Едва ли не впервые за всю Олину жизнь. Улыбка в одно мгновение схлынула с ее морщинистого лица, сразу переставшего быть добрым. Оля, жалея о том, что это все затеяла, решилась договорить.

– Я о том, что у меня никогда не было никакого порока сердца. Никогда. Я всегда была здорова.

– Оля, о чем ты! У тебя порок! Ты что, забыла? Коарктация аорты! Оля! Кто тебя этому научил?!

Мама рассердилась не на шутку. Она встала со своего места, скрестила руки на груди, тяжело задышала. Как бы с ней ничего не случилось…

Мамина реакция была ожидаемой, глупо было бы думать, что она сразу согласится, признает свои ошибки, извинится. Конечно, она будет все отрицать. Но не так же агрессивно.

– Мам. – Проклиная себя с каждым новым словом, Оля все-таки продолжила: – Порок сердца был у другой Оли. Я все знаю. Мало того, что вы скрывали от меня существование умершей старшей сестры… Мам, не перебивай меня. Так вы еще и все мое детство обманывали меня… Мам!

Мама снова села за стол и, закрыв лицо руками, начала плакать. Вот это уже было невыносимо. Оля знала, что так будет, что мама, скорее всего, прибегнет к этому способу, но в реальности было тяжело видеть ее слезы. Оля, которая словно бы смотрела на все со стороны, думала только о том, какая сейчас мама жалкая. Мама найдет себе оправдание. Оля была уверена: мама в любом случае найдет себе оправдание. Мама все делала правильно. И вряд ли получится убедить ее в обратном. Не помогут ни истерики, ни выяснения отношений. Спрашивать, зачем они это сделали, тоже бесполезно. Оля пожалела о том, что приехала. И о том, что вообще затеяла этот разговор. Совсем не к месту. Совсем не вовремя. Черт. Наконец мама перестала плакать. Убрала руки от лица. На кухне повисла напряженная тишина. Оля четко слышала, как бьется ее сердце. Чтобы хоть как-то успокоиться, она начала считать удары, боясь пропустить хотя бы один. Осмотрелась, ни на чем не фокусируя взгляда. И тут мама произнесла нечто, от чего у Оли подкосились ноги.

– Оленька. – Тон у нее был спокойный и немного отрешенный, как будто не она только что плакала. – Почему на кухне так темно?

Мама не смотрела на Олю. Мама смотрела куда-то в потолок. Удивительно, но даже слезы как будто высохли, причем сами – мама их не вытирала.

– Что? Мам, о чем ты? – цепенея, переспросила Оля.

– Свет включи, Оленька. Темно.

Оля подошла к раковине, вынула из навесного шкафчика стакан, налила воды из-под крана, выпила, сделав несколько болезненных глотков. Как это часто бывает во время катастрофы, ее мысли не поспевали за происходящим.

Оля вернулась к столу. Мама по-прежнему сидела и смотрела в потолок. Страшно. По-настоящему страшно. Оля потерла шею. Горло саднило. Она закашлялась.

– Мам, с тобой все в порядке?

– Что? – спросила мама, не отрывая взгляда от потолка.

– Мам?

На деревянных ногах Оля подошла к маме. Дотронулась до ее затылка. Мягкие волосы. Такие мягкие, почти детские. Почти как у Мии. Щекочут ладонь.

– Мам?

Оля приобняла маму. Та продолжала сидеть, как статуя, не шевелясь. Локти на столе, как у школьника за партой. Дыхание прерывистое. Наконец мама вяло высвободилась из Олиных объятий. Оле пришлось отстраниться.

– Я ничего не вижу. В глазах потемнело.

Мама говорила тихо, но четко и внятно. «Боже, – подумала Оля, – этого всего не может быть на самом деле. Это все сон. Меня просто разморило после авиаперелета. Сейчас я ущипну себя, проснусь и обнаружу, что задремала на стуле».

– Оль, вызови скорую.

– Скорую?

Оля сходила в коридор, достала из сумочки телефон.

Муж написал несколько сообщений.

Оля набрала сто двенадцать. «Женщина, семьдесят два года, резкая потеря зрения. Возможно, инсульт». – «Диктуйте адрес».

Оля вернулась на кухню.

– Мам, скорая уже едет.

Вывела маму из-за стола и, держа под руку, повела в гостиную. Мама в тот момент показалась совсем легкой, почти бестелесной. Оля усадила ее на диван.

– Мам, померить давление? Где тонометр?

– Не надо, все хорошо.

Оля вся извелась, пока ждала скорую. Оставив маму на диване в гостиной («Ты прилечь не хочешь?»), она ушла в коридор, где в изнеможении уселась на шаткую тумбу для обуви. Чтобы хоть как-то успокоиться, она погрузилась в воспоминания. Сознанию требовался хоть какой-то якорь, чтобы уцепиться за дно.

Оля очень хорошо помнила тот день, когда впервые узнала, что здорова. Когда это случилось-то? Семь лет назад, получается. Уже давно. Так обычные люди узнают, что больны, и после этого жизнь их меняется. У Оли было все наоборот.

Потолок в кабинете доктора (вот он, яркий образ!) был настолько белым, что от этой неестественной белизны начинали болеть глаза. Платная клиника, поэтому кабинет был похож не на медицинский, а скорее на косметологический. Перед доктором лежала Олина медицинская карта, и он неспешно ее перелистывал, постоянно поправляя очки, сползающие к переносице.

– Ну что ж, Оленька.

У доктора была какая-то странная и немного сбивающая с толку привычка – он упорно не смотрел в глаза. Взгляд его блуждал где-то, фокусировался на отдаленных предметах, и всё.

– Вы к нам пришли с подозрением на порок сердца?

– Не с подозрением. Мне в детстве поставили диагноз «коарктация аорты». Это когда…

– Оленька, я знаю. У вас нет порока сердца. Ваше сердце здорово.

– Извините, это какая-то ошибка. Я все свое детство провела в больницах, и у меня… у меня сестра умерла от порока сердца. Ей было пять лет!

– Оля, вы не ваша сестра. И… напомните, пожалуйста, сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Вот видите. И вы не умерли, когда вам было пять. И вы не умираете. Вы здоровы.

Шок, сенсация, брейкинг ньюс, прямое включение. Оля вышла из больницы с ощущением, будто бы она оставила в кабинете доктора нечто очень ценное. Свою мнимую болезнь? Себя? Надо еще обследоваться. В другой платной клинике. Доктор ошибся. Оля не здорова. Оля зашла в кофейню. Прежде она никогда не пила кофе, даже не знала его вкус.

– Капучино, пожалуйста. У вас с кофеином?

– Конечно.

На первый раз Оля не решилась брать кофе без молока. Она взяла высокий стакан и салфетки, села за маленький столик, сумку посадила на колени. Здесь пахло корицей, духами, еще чем-то кондитерским. Оля попробовала кофе. А вкусно, даже похоже на какао, которое Оле пить разрешалось.

Ух ты. Кофе, оказывается, обманчив. В начале была приторная сладость, сливочный вкус, а потом пошла горечь. Казалось бы, тот день мог стать началом новой жизни. Но именно тогда, когда Оля ехала домой на метро, она чувствовала себя несчастной как никогда. Никогда прежде, даже когда она поняла, что навсегда потеряла лучшего друга, даже когда она узнала, что у нее, оказывается, была старшая сестра, которая умерла в пять лет, Оля не чувствовала себя такой потерянной и такой одинокой.

Оля перестала принимать лекарства. Как пациент психиатрической клиники, она прятала их за щекой, а потом выплевывала. В глубине души она еще надеялась, что доктор ошибся. У нее больное сердце. У нее слабое сердце. У нее порок. Как только она перестанет пить лекарства, ее состояние ухудшится. Как только она перестанет пить успокоительные. Твои родители пичкают тебя лекарствами, а ты даже не знаешь, что тебе дают?

Скорая приехала минут через десять после звонка. Парень и девушка. Оба молодые. Наследили в коридоре. Даже странно, как они умудрились – на улице сухо.

– Так, ну и кто у нас тут больная? Здравствуйте. Что случилось?

– Ой, доктор, я, кажется, умираю.

Все это время Оля была сама не своя. Она проклинала себя за то, что затеяла этот бесполезный разговор. Только маму довела. И теперь неизвестно, что с ней будет. Неужели правда инсульт?

Папа тоже переполошился. Оля не хотела его будить, пусть спит в своей комнате. Но он, скорее всего, услышал незнакомые голоса и проснулся. Зашел в гостиную, шаркая тапочками, начал командовать и ворчать. Маме вкололи в руку лекарство. Гостиная наполнилась запахом спирта и болезни.

– Как самочувствие?

– Ой, плохо.

– Ну ничего, сейчас полегчает.

Врач подмигнул Оле, мол, давайте выйдем, поговорим.

Вышли в коридор. Оля прислонилась к стене. На то, чтобы стоять ровно, сил не осталось.

– Вы внучка, да?

– Дочь.

– А… Дочь.

Оля привыкла к тому, что родителей называли бабушкой и дедушкой. Вроде бы привыкла. Но в этот раз отчего-то резануло.

– Что с мамой?

– Ну… что с мамой. Давление. Возраст. Что вы хотели.

– А со зрением? Она сказала, она не видит.

– Зовут вас как?

– Оля.

– Оля. Нормально у нее все со зрением. Она видит лучше нас. Вы с ними живете?

– Нет, я… в другом городе. У меня семья. Дочь.

– Ну понятно. Вы уж почаще приезжайте. Старикам скучно.

Врачи уехали, оставив два скрепленных листа указаний.

Папа был возмущен таким, как ему показалось, равнодушием. «Что за халатность, – распылялся он. – Даже в больницу не забрали». – «Пап!» – «Что пап! Вот до чего довели медицину!» – «Пап!» – «Я в Минздрав жаловаться буду! Буду звонить! Оленька, дай мне телефон Минздрава. Я позвоню».

Папу еле успокоили. Мама ушла в спальню отдыхать. «Оль, посиди со мной», – попросила мама.

Папа дернул Олю за рукав:

– Оль. Вы о чем-то с ней разговаривали. Ты ничего ей не наговорила?

– Нет.

Мама возлежала на подушках, как умирающая аристократка. Оля робко присела в изголовье, мучимая чувством вины и одновременно досадой на то, что ее, по сути, провели.

Мама оказалась хитрее.

– Оленька, а ты знаешь новость? Печальную.

– Если честно, я не хочу слышать никаких новостей, тем более печальных. Хватит на сегодня.

Оля медленно встала со стула подошла к окну. Отодвинула невесомую штору из тюля. Стала разглядывать соседнюю многоэтажку. А за ней – Оля не видела, но знала – была еще одна многоэтажка. А за ней – еще. И еще. И еще. Целая вселенная одинаковых домов, где живут разные люди. Живут, а потом умирают. Эта вселенная называется микрорайоном. А в микрорайоне живут микролюди со своими микропроблемами.

Мама приподнялась на кровати и начала поправлять подушки.

– Мне вроде лучше. Пойдем на кухню? Сделаешь мне зеленого чая. Этот молодой доктор мне какой-то укол сделал… Молодец.

Мама нашарила босыми ногами тапочки. Поднялась с кровати. Ей определенно было лучше. Оля проследовала за ней на кухню, где включила электрический чайник. На кухне пахло лекарствами. Странно, потому что врачи скорой помощи сюда не заходили.

Оля поставила перед мамой чашку дымящегося зеленого чая. Села напротив.

– Так что за новость ты хотела мне рассказать?

– Помнишь Риточку Баженову? Ну, ты же дружила с ней.

– Помню. И что?

– Рита полгода назад умерла.

– Бред какой-то, мам. Ты ничего не перепутала?

Мама вздохнула. Зачем-то встала из-за стола. Подошла к раковине, заставленной грязной посудой. Вооружилась губкой и включила воду.

Как будто бы не ей полчаса назад вызывали скорую!

– Мама, с чего ты взяла, что Рита Баженова умерла?

Мама выключила воду, положила губку. Мокрые, все в мыльной пене, ладони она как-то нелепо растопырила перед собой.

– Я с ее мамой дружу в «Одноклассниках». Она написала. Риты не стало полгода назад.

– А отчего она…

– Онкология. Лимфома у нее была. Она как-то быстро сгорела. За год, не больше.

– Мам.

Оля подошла к маме и неуклюже ее обняла. От мамы пахло корицей.

Оля давно не плакала. Но тут она позволила себе слабость – расплакаться на мамином плече, горько и неудержимо, как в детстве, и чтобы мама ее неловко утешала, и чтобы мама водила по спине мокрыми после мытья посуды руками. История с Олиной болезнью незаметно отошла на второй план.

На мгновение Оля даже подумала, что она сможет простить маму. В конце концов мама – это всего лишь немолодая женщина, страдающая ипохондрией, и ее стоило бы пожалеть. И в ту же секунду Оля поняла, что никого не сможет простить.

А впрочем, пора уже, наверное, собираться.

21

Илюша любил кофе с молоком. Лера покупала ему «Простоквашино» с котиком, потому что другого он не пил. Он не ел глазунью, только омлет. «Фу, я не понимаю, как можно это яйцо жидкое есть, оно на вкус как сопли». Ну в смысле. Лера пыталась переубедить Илюшу, потому что она как раз таки любила глазунью, и чтобы желток был жидким. «Берешь белый хлебушек, макаешь. Попробуй». – «Фу!»

Илюша не любил зеленый чай. «Он по вкусу как моча, Лер. И рот вяжет». Он любил черный чай с бергамотом, эрл грей.

Печенье с начинкой «Яшкино». Илюша любил апельсиновое, клубничное не любил. Еще он не любил вафли. Ни в каком виде. Исключение – мягкие вафли «Акульчев». «Но это же совсем другое дело, Лер, понимаешь». Лера понимала.

Сосиски – «Ядрена копоть». «Папа может» – нет, не бери. Лере как раз таки нравились «Папа может». Приходилось уступать.

Илюша почти не употреблял алкоголь. Иногда позволял себе немного пивка. Любил светлое нефильтрованное, но не «Хугарден». «"Хугарден" ботвой какой-то пахнет, мне не нравится».

На прошлый день рождения Илюша припер Лере огромный букет роз и йогуртовый торт. Это было очень мило. Лера даже расплакалась, так ее это тронуло. Обычно он подарков не дарил, а тут…

Торт, правда, был куплен на распродаже во «Вкусвилле», его срок годности подходил к концу, так что в итоге все закончилось не очень романтично. Но все-таки для прижимистого Илюши это был поступок.

Илюша очень любил макароны по-флотски. Вот и сегодня Лера обжарила фарш, сварила «ракушки», сделала все как следует. Получилось вкусно, даже Люсьена Федоровна бы одобрила. Да, та самая Люсьена Федоровна, которая заставляла Леру пробовать фарш, прежде чем лепить из него котлеты. Лере самой понравилось, хотя она не любила макароны.

Илюша жевал, уплетая макароны за обе щеки. Ел молча, очевидно, обдумывал, как он поймает летающую девушку из Новой Москвы и возьмет у нее интервью. Слава богу, пока он думал, что это Марина, Лерина начальница.

Сегодня у Леры был выходной. Вечером она собиралась пойти в школу на вечер памяти Ани Красун.

Господи, нельзя так говорить, но когда уже в школе кто-нибудь совершит что-то еще более страшное, чтобы отстали уже от этой Ани! Кто-нибудь достаточно известный, какой-нибудь десятиклассник-ютубер или тик-токер. Ужас, конечно, но сколько же можно оплакивать одну и ту же Аню?!

А Илюша, кстати, в нее не верит. Вот он кадр, конечно.

– Лер, ты куда? – спросил Илюша, когда Лера домыла за ним грязную тарелку и поставила ее в шкафчик, а потом собралась уходить.

– Ты ешь, ешь. Я на балконе постою.

Невыносимо. Обманывать Илюшу невыносимо. Он, конечно, большой ребенок. Да, не семи пядей во лбу, со своими недостатками. Однако он не заслужил такого. Илюша ей не изменял, Лера знала точно. Он был не настолько умен, чтобы это скрывать.

А вот сама Лера… Увы…

Той ночью, когда Саша уже спал, Лера открыла окно (пришлось попыхтеть, окно в его квартире как-то очень странно открывалось, Лера чуть было его не сломала), встала на подоконник, развела руки в стороны и нырнула в воздух. Ослепительно, ошеломительно, невероятно – тридцатый этаж все-таки. Внизу раскинулась феерия огней.

Лера полетала с полчасика. Изучила новый район. В отличие от спокойного Троицка, в Раменках даже ночью кипела жизнь. Но это не страшно. Ничего не страшно.

Вот и стоило оно того? Ну налеталась, отвела душу (тело!), вроде пока успокоилась. Руки-ноги в полет не просятся. А Илюшу жалко. Сложно все это.

Еще сложнее будет, когда Лера все-таки скажет ему, что уходит. Или не скажет? И вообще, решится ли она уйти?

Вечер памяти начнется в пять. До этого времени нужно будет запустить стирку, пару кругов, помыть полы в коридоре, там натоптали, раковину в ванной почистить. И зеркало, да, и зеркало. Илюша опять его оплевал. А потом можно собираться. Правда, Лера до сих пор не придумала, в чем хочет пойти в школу. Да какая разница? На кого там производить впечатление? На Сашу? Саша уже и так видел, что можно и что нельзя.

Может, признаться Илюше в измене? «Илюш, прости, я, ну… переспала с другим». – «Чего? Не понял?» – «Ну, я… у меня был секс с другим человеком». – «А?» – «Бэ! Илюш, я тебе изменила». – «Мать, ну ты чего? Ты совсем уже? С кем хоть?» – «С Сашей». – «Сашей?» – «Да, мы с ним учились в одной школе. Мы давно друг друга знаем. Так получилось, прости». – «Прости?» – «Прости». – «Лер, ты ку-ку? Ну серьезно? Ты чего вообще? А? Лер?» – «Ну прости».

Илюша, конечно, уйдет. Ну, в смысле уйдет из квартиры. Закроется в машине, включит Мияги, начнет грустить. А Лера? Что делать Лере?

Лера стояла на балконе, рассеянно наблюдая, как на окрестный лес наползают тяжелые тучи. Верхушки сосен качались на ветру. Лера все это видела с гораздо большей высоты.

Наконец, вдоволь надышавшись, Лера вернулась в квартиру. Запихнула грязные вещи в стиральную машинку. Закрыла неподатливую упругую дверцу. Потом ушла в спальню. Надо выбрать, в чем пойти в школу. Господи, как же это странно и нелепо звучит.

В гостиной Илюша смотрел телевизор. Лера достала из шкафа первое попавшееся платье. Белое. Не очень короткое, но и не слишком длинное. В конце концов, ради чего наряжаться. Ради кого?

Чуть позже, уже переодевшись и накрасившись, Лера вышла в гостиную. Илюша сидел перед телевизором, одновременно строча что-то в телефоне. По телевизору шло какое-то шоу на канале «Пятница».

– Илюш, я нормально выгляжу?

– Отлично, Лер, – ответил Илюша, даже не подняв глаз от телефона.

– Слушай. – Лера присела рядом с ним на диван. – Сделай потише.

– А что?

– Илюш.

Он нашарил пульт и убавил звук.

– Илюш, мне нужно тебе кое-что рассказать. Я тебе изменила.

– Чего?

Илюша наконец-то повернулся к Лере.

– Я тебе изменила.

Илюша расплылся в добрейшей, но глупой улыбке.

– Лерка. Да не бреши. Уж кто-кто, а я тебя знаю. Ты не в настроении, я смотрю. Что, эти дни? Критические?

На Илюшу было невыносимо смотреть. Кажется, он на самом деле ничего не понимал… или не хотел понимать. «Эй, Илья Анатольевич, ну как вас там, ау! Тут от вас как бы жена уходит к другому. Вы там пошевелитесь как-нибудь, а!» На какой-то момент Лере даже стало смешно. Даже захотелось рассказать мужу о том, что летающая девушка из Новой Москвы – это она и есть, собственной персоной. Илюша, скорее всего, не поверил бы. Рассмеялся бы, а потом заговорил совсем о другом.

– Илюш, скажи честно, а если я тебе изменю? Что ты на это скажешь?

С Илюшиного лица сошла улыбка. Кажется, разговор начал его утомлять.

– Да не изменишь ты мне, Лерк. Ты не такая. Я в тебе даже не сомневаюсь. Да красивая ты, красивая. Иди в свою школу.

Вот и все. По правде говоря, облегчения Лера не испытала. Если честно, стало только хуже. Илюша, блин, ну Илюша!

– Я пойду.

На самом деле времени было достаточно. Лере не хотелось сидеть дома. Лере не хотелось ехать на такси. Каждая минута, проведенная с Илюшей, умножала чувство вины. Если она сейчас не уйдет, это чувство накроет ее с головой.

– Я пошла.

– Так рано? Ну ладно. Дверь закрой.

Лера взяла с собой поясную сумку, застегнула на талии. Накинула джинсовку – на улице было прохладно. Ушла, закрыв за собой дверь. Ключи она положила в сумку, только когда села в такси, а до этого так и держала в руке.

22

Оля была возле школы уже в половине пятого. Слишком рано. Все начнется только в пять. Не рассчитала время – забыла, что школа так близко от ее дома. Позвонить, что ли, Саше. Спросить, не приехал ли. Саша – торопыга и невротик, вечно приходит раньше назначенного. Ненавидит опаздывать. В этом Оля его понимала. Ладно, не будем портить сюрприз. Очень уж хочется увидеть удивление в его глазах. Самое главное. Оль, ты же помнишь, зачем приехала. Самое главное – не дать этим двоим наделать глупостей.

Оля вышла из такси возле парковки. Прошла между рядами машин. Парковка была такой же, как и десять лет назад. Возможно, и машины остались те же самые. И вообще, машины, заборчик, шлагбаум не настоящие. Это всего лишь декорации.

Оля пересекла школьный двор с турниками и трапециями, вошла во внутренний дворик, по периметру украшенный клумбами, и на крыльце увидела ее.

Ну не-е-ет. Лера Халисова. Кого-кого, но ее Оля меньше всего сейчас хотела увидеть. Сразу всплыли воспоминания десятилетней давности – и ой… ой.

Лера стояла на крыльце, подпирая бетонную опору, точно кариатида, и строчила что-то в телефоне. Кому она там написывает, интересно.

Входная группа была украшена дурацкими цветными шариками. Не школа, а магазин какой-то. Оля хотела было пройти мимо, но, на беду, Лера не вовремя подняла голову. На ее лице отобразилось замешательство. Кажется, сначала она не узнала Олю. И уж точно не ожидала ее тут увидеть.

– Т-ты тоже на вечер? Привет.

– Привет-привет.

Оля, не зная куда деть руки, затеребила пряжку на сумке. «Господи, Халисова. Оль, ну как можно было про нее забыть? Ну как? Ладно, давай по-честному – мы до последнего надеялись, что она не придет. А она пришла. И, блин, выглядит так…»

Оле моментально захотелось извиниться за свой внешний вид. Потому что Лера выглядела так, как у Оли ни за что и никогда, даже после десятка пластических операций, не получится выглядеть.

– Саша едет, – уничтожая Олю каждым произнесенным словом, сказала Лера. – Он уже едет. Он же теперь в Раменках живет.

Оля сделала глубокий вдох. Сжала запотевшие ладони. «Держись, Оль, держись. Эта пытка не будет вечной». Почему, ну почему, ну почему так? Десятки часов психотерапии, «принятия себя», проработки комплексов пошли коту под хвост? Стоило появиться этой Лере, Лере, у которой и сотой доли таких проблем не было, как все откатилось к заводским настройкам. Лера в курсе, что Саша живет в Раменках. И сказала она таким тоном, который не оставляет никаких сомнений – она вообще очень хорошо осведомлена о его жизни. А это значит, что они, скорее всего, встречаются. То, что не случилось десять лет назад, произошло сейчас.

«Я хороший человек, – подумала Оля. – Я хороший человек. Я не плохой человек. Но я сделаю все, чтобы этой девушки тут не было».

Как это сделать? Оля начала лихорадочно соображать. Вспомнила сегодняшнее утро.

– Это хорошо. Лер, а знаешь грустную новость?

– Какую? – заинтересованно спросила Лера.

– Помнишь Риту Баженову?

– Конечно, помню. Я в одиннадцатом классе с ней дружила.

– Рита умерла полгода назад.

– Как?

На Лерином подвижном лице изобразилось изумление. Она поднесла ко рту ладони и сложила их лодочкой. Округлила и без того большие глаза. Реакция что надо. И Оля, внутренне осыпая себя проклятиями, продолжила:

– У нее лимфома была. Это ее мама рассказывала, она с моей дружит в «Одноклассниках».

Оля сделала паузу. Лера, кажется, готова была заплакать. Цель была достигнута. Она правда расстроилась? Лера глупенькая, но добрая. Скорее всего, расстроилась.

– И знаешь, кого она вспоминала перед смертью? Тебя, Лер. Она тебя очень любила.

Оля попыталась дожать. Выдавить из этой ситуации, как из тюбика зубной пасты, все остатки. И это оказалось совсем несложным делом. Лерины эмоции можно было читать, как открытую книгу. Сейчас она была, кажется, в отчаянии. Губы задрожали.

То, что нужно. Неужели сейчас заплачет? Ну давай, Халисова, распусти нюни!

Оля невольно подумала – уж не эта Лерина эмоциональность привлекла в свое время Сашу?

Да нет, бред какой-то. Он просто повелся на красивую картинку.

– Я… Оль, ты в школу? Ты идешь?

– Да. А что тут стоять? Ты со мной?

– Нет. Ты иди. Я сейчас приду.

– Все хорошо?

Лера облизнула губы, кажется, машинально.

– Извини.

Дальше она вся как-то смешалась, видимо, не зная, что ей делать дальше. Она сначала попятилась в сторону двери, потом остановилась, потом подалась вперед, а потом и вовсе пустилась бежать, толкнув Олю плечом.

Оля осталась стоять на крыльце. Щеку жгло от прикосновения Лериных волос. Главное, все получилось. Даже лучше, чем было задумано. Эта Лера с ее импульсивностью так легко поддалась. Ребенок, сущий ребенок.

«Рита, прости за то, что пришлось тебя использовать, – подумала Оля. – Твоя смерть, это, конечно, грустно, но при жизни от тебя особого толку не было. Хотя… ты не успела всем так надоесть, как Аня Красун, которая успешно это делает даже спустя десять лет после смерти».

Оля спустилась с крыльца. Пересекла внутренний дворик. Вышла на спортивную площадку. Посидела какое-то время на турниках. Поднялась, зачем-то понюхала ладони. Ладони пахли железом. Леры нигде не было. Очевидно, она убежала очень далеко. Ну и отлично. Оля вернулась к школе и – о чудо! – увидела на крыльце Сашу. Саша ее поначалу не заметил – он настойчиво звонил кому-то по телефону и, судя по его растерянному выражению лица, не мог дозвониться. Уж не Лере ли? Впрочем, не важно.

Не будем ему говорить, что Лера только что тут была. Зачем.

Надо бы отогнать от себя мысль, что Саша по-прежнему влюблен в Халисову. Вот бедолага!

– Саш! Саша!

Господи, ну и разиня. Оля дотронулась до его плеча, и только тогда Саша ее заметил.

– Господи, Оль! А ты что тут делаешь? Как ты сюда попала?

Неожиданно Сашка стал похожим на человека. Он был хорошо одет – не обноски из секонд-хенда, как раньше, а нормальный повседневный стиль. Дорогие джинсы, чистые белые кроссовки, простая белая рубашка, тоже, кажется, не дешевая. Видела бы его сейчас Майя Анатольевна – могла бы им гордиться. Вполне.

Саша явно хорошо зарабатывает.

Зашли в школу.

– Саш, – спросила Оля, пока они шли по вестибюлю, непривычно пустому. – А с каких это пор ты с Иванчуком подружился?

Саша остановился.

– Я с ним не подружился. Я просто ему помогаю.

– А тебе самому это зачем? Раньше ты вроде не был массовиком-затейником.

– Я изменился.

– Прости. Не учла. Мы десять лет не общались, забыл?

– Я тебе писал. И не моя вина в том, что ты не ответила.

Саша отвернулся и так стремительно зашагал вверх по лестнице, что Оле пришлось бежать вприпрыжку, чтобы его догнать. Что он вообще несет? О чем он сейчас говорил? Когда наконец мучительный подъем по лестнице был завершен, Оля остановилась, чтобы отдышаться. Из актового зала доносилась приглушенная музыка. О господи. Любимая, любимая школа, за десять лет ничего не изменилось. В любой непонятной ситуации устраивай концерт.

– Ты мне ни разу не написал за десять лет.

– Неправда. Я писал тебе знаешь когда… блин, какой же это был год… я тогда в Питере жил… Две тысячи одиннадцатый, кажется. Да. Я тебе там такую телегу накатал. Извинялся, просил прощения. А ты мне даже не ответила. Удостоила меня священным игнором. Почему? Почему, Оль? Ты так меня не и простила?

– Саш, не писал ты мне ничего. Ты же знаешь, я всегда отвечаю на сообщения, у меня пунктик такой. Только я от тебя ничего не получала.

– Врешь!

– Я? Саш, ты серьезно? Не получала я никаких сообщений.

– Странно. Правда, странно. Оль… Потому что я писал. Ладно. Пошли веселиться.

С этими словами Саша толкнул тяжелую дверь актового зала и пропустил Олю вперед.

В актовом зале было темно, хоть глаз выколи. Единственным источником света был экран огромного телевизора. Стулья были расставлены в несколько рядов. Оля сначала не поняла, что именно показывают на экране, но потом сообразила – из фрагментов выступлений Ани Красун смонтировали целый документальный фильм.

Саша указал на два свободных места в последнем ряду. Оля послушно села рядом с ним. Теперь телевизор загораживал целый лес затылков. Впрочем, ничего нового и не показывали.

– Оль, а все-таки, зачем ты приехала? – громким шепотом спросил Саша.

На экране Аня начала петь «Танцы на стеклах». В актовом зале было душно, но почему-то прохладно. Оля поежилась и пожалела, что не взяла с собой кофту или ветровку.

– Я хотела посетить вечер памяти.

– И ради этого прилетела из Сочи?

Тут один из затылков обернулся. Оказалось, что впереди сидела Светлана Владимировна, их бывшая историчка. Оля ее сразу узнала.

– Ну надо же, кто пришел! – Светлана Владимировна попыталась это произнести как можно тише, но в конце реплики все-таки повысила голос. – Олечка! Олечка Дубровская!

Тут обернулся еще один затылок. «Как в шоу "Голос", – подумала Оля. – Сейчас они все начнут оборачиваться». Это была Софико Лагидзе, в прошлом главная красавица десятого «А».

– А я так и знала, что Оля придет. Олясаша как-никак.

Услышав давно забытую формулировку, Оля вздрогнула. Ничего себе, привет из прошлого.

Начался мучительный обмен любезностями. Светская хроника. Немного сплетен. Кто замужем, кто развелся, у кого дети. Оле было что рассказать, слава богу. Муж-айтишник, квартира в ипотеку, дом – вторая линия от моря, подрастает дочка. Вскоре к разговору подключилась Оксана Куликова. Оля ее поначалу не узнала. Потом Оксана утащила Олю покурить. Оля не курила, но зачем-то пошла за Куликовой.

– Это. – Куликова затянулась одноразовой электронной сигаретой, выпустив облачко ароматного пара. Запахло дынной жвачкой.

Оля поморщилась.

– А ты не с Сашей, да? Вы не вместе?

Ну вот. Десять лет прошло, а люди до сих пор не воспринимают Олю как отдельную личность.

– Оксан, да замужем я. И с Сашей мы были просто друзьями.

– И что, между вами реально ничего не было?

– Не было.

Оля не стала упоминать три раза неудачного секса. Нечего десять лет спустя давать новый повод для сплетен. Впрочем, Куликову удовлетворил и этот ответ.

Поднялись наверх, а там уже все закончилось. Гости потихоньку начали расходиться. Выключили телевизор, включили свет.

Откуда-то появился нетрезвый Иванчук, потный и румяный.

– Ребят, а пойдем в кабинет музыки. Посидим, вина попьем. Там фортепьяно, можем попеть. Как в караоке. А?

– Оксан, ты пойдешь? – Оля дернула за рукав свою спутницу.

Саша куда-то делся. По крайней мере, Оля его не видела.

– Нет, я домой, – ответила Куликова. – У меня муж с ума сходит.

– А ты, Оль?

По Иванчуку было понятно, что он спросил чисто из вежливости, но спросил же. Или ему настолько была нужна компания. Забавно. В школе он не был таким уж общительным.

– Саша, если что, в кабинете музыки. Он туда вино понес.

– Хорошо. Я с вами.

23

Лера сидела на скамейке напротив торгового центра «Звездочка». Перед ее глазами туда-сюда сновали толпы людей, но она их не видела. Думала она только о Рите Баженовой. На краткий миг все остальные беды словно бы отступили. Боже, как жалко Риту. Невыносимо.

В одиннадцатом классе они стали подругами. Нет, не совсем подругами. Тут надо подобрать какое-то другое, более уместное слово. Приятельницами? Сообщницами? Подругами по несчастью? Лера очень долго привыкала к Ритиным странностям, но настал момент, когда она смирилась. Для всех остальных Лера была невидимкой. Рита единственная ее замечала.

Как-то, кажется, в начале октября, заболела Светлана Владимировна, историчка. В один из дней после химии должна была быть биология, но Тамара Васильевна пошла навстречу, биологию перенесли, поставили четвертым уроком… в общем, в тот день можно было пораньше уйти домой. Кабинет биологии, уже прозвенел звонок на перемену, все галдели, запихивали учебники в рюкзаки, кто-то швырялся пеналами, Тамара Васильевна тщетно пыталась всех успокоить. Рита закинула на плечо рюкзак и, наклонившись к Лере, оживленно и очень громко зашептала:

– Пойдем немножечко погуляем, я тебе кое-что расскажу.

Рита всегда выпаливала слова залпом, без единой паузы, поэтому поначалу Лере было очень сложно ее понимать. Но потом она привыкла.

– Пойдем.

И они вышли из школы. Зашли во двор многоэтажки, присели на лавочку, еще влажную после вчерашнего дождя. В тот день было пасмурно, помнила Лера, небо затянули серые облака. Дул прохладный ветер, приносивший откуда-то кладбищенский запах горелой листвы.

– Давай я расскажу тебе один очень важный секрет, только ты, пожалуйста, никому не говори, а то меня и так все считают чокнутой!

– Рассказывай, – ответила Лера, про себя подумав, что существует тысяча и одна причина считать Риту чокнутой и сейчас появится тысяча вторая.

Оказалось, что у Риты Баженовой была своя «Тетрадь смерти», так она ее называла. В эту тетрадь она записывала всех, кто ее обижал. То есть почти всю школу. Одноклассники считали Баженову безобидной дурочкой, но она запоминала и записывала всех, кто причинял ей боль. Записывала в подробностях, с датами, именами и подробным изложением всех событий.

Лера листала «Тетрадь смерти» (обычный блокнот на пружинках) с замиранием сердца. Это была полная история Ритиной жизни, и, честно говоря, не дай бог никому такую жизнь. «26 ноября 2006 года. Оксана Куликова заперла меня в туалете. 19 февраля 2007 года. 13:15. Вася Чесноков подставил подножку, когда я шла между рядами на свое место. В результате я упала. Все начали смеяться. 3 апреля 2007 года. Ирина Дмитриевна при всех назвала меня дурочкой».

Жизнь Риты Баженовой была бесконечной чередой унижений и оскорблений. И не было ни одного человека ни среди учителей, ни среди одноклассников, который хоть как-то бы за нее заступился.

Отдельная глава была посвящена Ритиной семье – ее маме, отчиму, теткам и сестрам, Лера запуталась, кто есть кто. «25 июня 2008 года. Тетя Катя дала мне пощечину. 1 октября 2008 года. Мать оттаскала меня за волосы – она подумала, что я взяла у нее тысячу рублей, а на самом деле эти деньги взяла Тоня». Тоней звали Ритину двоюродную сестру.

Лера знала, что Рита живет в неблагополучных условиях, но никогда не знала насколько.

Последняя глава Ритиного дневника была посвящена Оле Дубровской. И начиналась она с фразы «Раньше я очень любила Олю, поэтому не замечала, что она обижает меня так же, как и все. Но больше я ее не люблю, поэтому расскажу все».

Лера вернула Рите потрепанный блокнот. Рита призналась, что раньше мечтала вырасти и отомстить всем своим обидчикам, но больше не хочет. Она передумала. «Я не буду никому мстить, – сказала Рита. – Я всех прощу». И в тот день Рита торжественно разорвала эту тетрадь, а Лера сожгла ее остатки.

– А у тебя есть какой-нибудь секрет? – спросила Рита, после того как Лера выбросила обугленные листы в урну.

– Да, – поколебавшись, ответила Лера. – Я умею летать.

– Чего?

Забавно, но даже чокнутая Рита не поверила. Но Лера договорила:

– Иногда по вечерам, когда стемнеет, я становлюсь на подоконник, раскидываю руки, делаю прыжок, затем набираю высоту и летаю над районом. Потом возвращаюсь домой.

Рита просияла. Лера никогда прежде не видела ее столь счастливой.

– То есть, получается, ты типа супергероиня?

Рита была в восторге.

– Получается, типа.

– Классно ты придумала! Классно! Даже мне такое в голову не пришло бы! Получается, ты еще более чокнутая, чем я!

– Пойдем купим чипсов!

И они сгоняли в ближайший ларек за чипсами, а потом вернулись в тот двор и сидели там, ели чипсы, болтали и смеялись, Баженова рассказывала про стального алхимика, а Лера делала вид, что понимает, хотя, конечно, не понимала ни слова. Господи, это все было десять лет назад.

Лера по-прежнему летает по ночам, а бедной Риты уже полгода как нет в живых. Несправедливо!

Перед остановкой невозмутимо остановился автобус. Может, Лера успеет сесть в этот автобус? Доедет до Теплого Стана, возле торгового центра сядет в автобус до Троицка, потом приедет домой… а дома Илюша. Илюша, его поехавшая крыша и выматывающее чувство вины.

Автобус захлопнул двери и уехал, не дождавшись Леры. И только после этого Лера вспомнила, что маршрута сто сорок четыре больше не существует. Нет, мы не поедем домой. Мы вернемся в школу.

И Лера соскочила с лавки и пошла, почти побежала в сторону Покрышкина, затем свернула. Она шагала так быстро, как будто за ней кто-то гнался. Остановилась уже возле школьных ворот. Посмотрела на часы. 18:30. Ого. Неужели она так долго просидела на остановке?

Охранник поначалу не хотел пускать Леру. У него был список гостей – тетрадный листок в клеточку формата А4, на котором красивым (уж не Сашиным ли?) ровным почерком были выведены фамилии и инициалы.

– Как, еще раз?

– Михеева. Михеева Валерия.

– Нету такой.

– Ну как нету? Меня приглашали. Меня лично приглашали. Какая-то ошибка. Посмотрите еще раз. Михеева.

– Ну нету. На «М» только Майоров.

– Ой! – Лера всплеснула руками.

Немного дурацкая ситуация. Лера только сейчас поняла, в чем дело.

– Посмотрите – Халисова.

– Как? Галисова?

– Да не «г», а «х». Халисова.

– «Х» – Харитон?

– Да!

– Проходите.

Лера повернула в сторону лестницы и увидела группку смеющихся девчонок, спускавшихся ей навстречу. Девчонок было трое. Лера поначалу не сообразила, кто из них кто, а вот они, кажется, сразу ее узнали.

– Халисова, ты чего опаздываешь? – поравнявшись с Лерой, спросила одна из девчонок.

Это была главная красотка десятого «А» Софико Лагидзе. А две ее спутницы – Оксана Куликова и Люда Евдохина из Сашиного одиннадцатого «А». Вроде она у них была старостой.

– Пойдем на крыльце постоим, покурим.

– А то мы уже уходим. Торжественная часть закончилась, все ушли в кабинет музыки.

– У меня муж с ребенком остался, каждые пять минут звонит.

Они заговорили наперебой, не оставляя Лере времени на ответные реплики. Пришлось пойти с ними – девчонки буквально-таки утянули ее за собой.

«Боже, – подумала Лера. – Я так до актового зала не дойду, серьезно. Никогда не дойду. Это все похоже на какой-то квест, где я никак не могу пройти уровень».

– Да, милый, я еду. – Это Евдохина. – Такси уже вызвала. Через пять минут будет. Белый «солярис». Да потерпи чуть-чуть. Это… конфеты ей не давай. Да, она будет просить. Ей нельзя. Понял? – Евдохина убрала трубку от лица: – Дочери три года. Кризис. Капризничает постоянно.

– У меня сыну шесть, – затянувшись айкосом, сказала Софико. – В следующем году в школу пойдет.

– В эту?

– Не-е-ет. Мы его в хорошую отдадим. В центре.

– Халисова, – в разговор вступила Оксана Куликова, – а ты-то замужем?

– Да, – ответила Лера, чуть было не сказав «почти».

– А дети есть?

– Нет.

– А чего так?

– Ну-у-у… У Илюши есть дочь. От первого брака. Наташка. Ей тринадцать лет.

– Так это муж. Ты-то о чем думаешь? Скоро тридцатник стукнет!

– А Лерка всегда была тормозом. Так. Ну все, девочки. Такси приехало.

Расцеловались на прощание. Евдохина, Лагидзе и Куликова ушли.

Проходя мимо охранника, Лера медленно назвала фамилию. Охранник устало махнул рукой – мол, проходи давай.

Из актового зала грохотала песня «Я смотрю на эти лица, кто кем стал теперь. Десять лет назад, десятый класс. Каждый выходил в мир через собственную дверь, кто мог знать, что ждет снаружи нас».

В актовый зал Лера зайти не успела – открылась дверь, и на нее буквально-таки наскочила Тамара Васильевна с бутылкой вина.

– Халисова? А чего так поздно? Уже почти все ушли! Идем в кабинет музыки, ну, где пианино. Там Иванчук играет.

Лера вздохнула, но послушно поплелась за Тамарой Васильевной.

– А у нас уже это… междусобойчик. Вечер памяти Ани уже закончился. Мы твою одноклассницу вспоминаем. Ну, Риту. Риту Бла… Баженову. Ты же знаешь, что она от лимфомы умерла?

Кабинет музыки был в другом крыле. Чтобы туда попасть, надо было пройти через начальную школу, затем свернуть в полутемный тоннель, где был кабинет биологии, потом еще раз свернуть и дойти до конца по коридору. Из кабинета доносились звуки пианино и приглушенные голоса.

Тамара Васильевна ногой пнула дверь. Лера прошмыгнула за ней.

За пианино сидел, разумеется, Рома Иванчук. Лера сразу вспомнила о своем неудачном выступлении в десятом классе.

Саша сидел за первой партой, как заправский ученик, а компанию ему составляла, разумеется, Оля Дубровская. Они пили вино из пластиковых стаканчиков и мило о чем-то щебетали. Увидев Леру (первой ее заметила, кстати, Оля), они резко поставили стаканчики на парту, сделав при этом виноватые лица, как будто их застукали за чем-то постыдным. Саша тут же сообразил, подскочил со своего места навстречу Лере:

– Лер, ты где была? Ты чего трубку не брала?

Вид у него был встревоженный. Боже, ему что, реально не все равно? Хоть кому-то в этом мире не плевать на Леру? Лера еще не отошла от Илюшиного равнодушия, поэтому такая встревоженность показалась даже приятной. Все бы ничего, если бы не Оля. Вот ведь заноза в заднице. Поистине, в тихом омуте черти водятся. Она же ведь специально рассказала про Риту, неожиданно дошло до Леры. Она всего лишь попыталась ее, Леру, сплавить, чтобы добраться до Саши. А на Риту ей, скорее всего, плевать.

– Ты это у своей подруги спроси.

Лера огляделась. Куда бы присесть? Она почувствовала себя такой чужой на этом празднике жизни и такой одинокой, что захотелось расплакаться. Благо Саша верно понял Лерино замешательство и пододвинул ей стул.

– Лера, что случилось? Все в порядке? Как твой муж? – громко и встревоженно зашептал Саша.

Леру обожгло его горячее алкогольное дыхание.

Кабинет музыки не мешало бы проветрить.

– Все нормально.

«Все нормально, – подумала Лера. – Вот только я даже уйти от него не смогла». В этот момент Иванчук заиграл на фортепьяно грустную мелодию. Только когда он запел, Лера поняла, что это за песня. Элтон Джон. Иванчук и раньше ее пел: «I promise you that, promise you that, promise you that you’ll be blessed».

Вокруг Леры суетился Саша. Он налил ей вина в пластиковый стакан, из засохшего сыра и хлеба соорудил бутерброд, чтобы она могла закусить. Он был терпелив и внимателен. Но он не имел ни малейшего представления о том, что творилось у Леры на душе. Правильно. Это не ему уходить из семьи. Это не ему предстоит принять решение, которое, возможно, изменит всю его жизнь. Иванчук допел и тоже потянулся за вином, хотя ему как будто было достаточно. Оля наклонилась к его уху и что-то очень тихо сказала. Иванчук кивнул. Интересно, что она задумала? Оля снялась со своего места. Она подошла к фортепьяно, как будто тоже собралась играть. Но нет. Захлопнула крышку, спрятав клавиши в деревянном ящике. Облокотилась о фортепьяно. Кажется, она собралась произносить торжественную речь. По крайней мере, вид у нее был соответствующий – сосредоточенный и задумчивый. В руках она держала полупустой бокал.

– Мы так редко собираемся вместе, – произнесла Оля, и все сразу затихли. – Очень жаль. Неизвестно, когда мы еще вот так соберемся… и в каком составе.

Аудитория согласно заугукала. На самом деле в кабинете осталось не так уж много народу: Лера и Саша, Тамара Васильевна, какая-то девушка, которую Лера не знала и вообще видела впервые, Эльвира Александровна и Светлана Владимировна. А, ну и, конечно же, человек, который все это организовал. Маэстро Иванчук.

– Предлагаю вспомнить Риту Баженову, – сказала Оля. – Какой славной она была. Ее считали… немного не от мира сего, но она была хорошей. Я была ее лучшей подругой.

Нет, это уже ни в какие ворота. Какое лицемерие! И этот приторный тон – Дубровская даже не старалась выглядеть убедительно. «Как хорошо существовать под маской тихони», – пронеслось в голове у Леры. Это прокатывало в десятом классе, прокатило и сейчас. Лера буквально кожей и всеми внутренностями почувствовала, как в ней поднимается волна удушающей, плохо контролируемой ненависти. Даже дыхание сбилось. Это у Леры-то, которая пролетала десятки километров!

– Это так больно, когда уходит молодой человек. Невольно задумываешься: а ведь каждый из нас мог быть на его или ее месте.

Лера, сидя на шатком неудобном стуле, сжала виски. Потом взяла со стола стакан с вином и выпила в один глоток теплую кислую жидкость. В кабинете было тихо, все сосредоточенно слушали Олю, поэтому Лера буквально слышала шум собственной крови в висках. Слушать эту речь было невыносимо. Интересно, всем остальным собравшимся так же неловко, как и ей, Лере? Или всем плевать? Скорее, второе. При жизни всем было плевать на Риту. Неужели после ее смерти что-то изменилось?

– Мы были лучшими подругами. Да, я очень горжусь тем, что Рита была моей подругой.

Лера поставила стакан на парту слева от себя и, закипая от злости, подошла к Оле.

– Ты была ее подругой до одиннадцатого класса! – не узнавая свой голос, сказала Лера.

– Ну да… И что?

Оля удивленно посмотрела на Леру. Лере в этот момент захотелось расцарапать ей лицо. Лера сглотнула вязкую горькую слюну. Вдохнула побольше воздуха. Все молчали.

– А потом ты ее предала. И уже я стала ее лучшей подругой, – на выдохе произнесла Лера.

– Ты… молодец. Я за тебя очень рада.

Теперь она уже смотрела на Леру не удивленно, а скорее снисходительно. Так обычно смотрят на маленького ребенка, неожиданно сказавшего глупость при взрослых. Аудитория загудела. Кто-то из учителей что-то сказал. Лера не расслышала, кто и что.

– Потому что мои лучшие подруги меня предали. И ушли к тебе. Может, расскажешь, как так получилось?

– Лер! – выкрикнул кто-то из зала.

Лера не поняла кто. Но это точно был не Сашин голос, его Леры узнала бы из тысячи. Иванчук, скорее всего. Его рассердило, что кто-то отвлек внимание от его концерта. Леру душила злоба. Прежде она даже не представляла, что может испытывать настолько сильный гнев. Оля с виду была спокойной – губы поджаты, бровки домиком, – но Лера отчего-то догадывалась, что на самом деле Оля тоже в ярости, просто у нее хватает самообладания эту ярость скрывать. В отличие от Оли, Лера теряла терпение.

– Халисова, ты сейчас к чему клонишь?

– А вот к чему. Ты сказала: давайте вспоминать Риту. А давайте. Давайте вспомним, как в восьмом классе Света Фирсанова выбросила Ритин дневник в окно. Или как в девятом классе Овсянников наблевал ей в рюкзак. А как девчонки отобрали у нее сапоги, из-за чего Рите пришлось идти домой в одних носках? А как подожгли ее парту? А как бросили в нее петарду? А как на истории облили ее шампунем? Потому что якобы Блаженова не мыла голову. А она мыла, просто у нее с кожей были проблемы. Ты не была ей подругой. Упаси бог от такой подруги! Ты над ней издевалась так же, как и все. А она тебя любила! И прощала тебе все!

Лера говорила и не узнавала собственный голос. Как будто кто-то захватил эфир и теперь транслировал то, что никто не решался произнести вслух.

– Халисова, ты дура?

Кажется, Оля все-таки начала сердиться. «Какая же она все-таки безликая, – внезапно подумала Лера и даже, совсем на краткий миг, пожалела Олю. – Как была серой мышью, так и осталась. Приоделась, причесалась, накрасилась, а толку?» И Лере отчего-то стало легко. И хотя внутри все еще клокотало от злобы, чайничек потихоньку остывал, как будто кто-то нажал кнопку «выкл.».

– Я не Халисова. Я уже пару лет как Михеева. А вот ты… – Лера остановилась, чтобы перевести дух. – А вот ты лицемерная сволочь. Рита все записывала. Все издевательства. Все обиды. У нее была тетрадь с рисунками. Ее подожгли Овсянников и Самулин. А кто спер для них эту тетрадь, не помнишь, а, Оль? А сапоги… кто спрятал Ритины сапоги, а? Не ты ли, Оль? Рита тебя любила. Несмотря на то, что ты издевалась над ней не меньше других. Она тебя любила! Ты хоть знаешь, что это такое: любить человека, который об тебя ноги вытирает?

Оля еле заметно усмехнулась. Ее тонкие губы были накрашены светло-розовой помадой, и Лера заметила, как эта помада скаталась в уголках губ.

– Халисова, ты как была умственно отсталой, так и осталась. Тупая ты курица!

И тут Лера сделала то, о чем мечтала весь вечер, с того самого момента, как увидела Дубровскую на крыльце школы. Она размахнулась и со всей силы отвесила ей пощечину. Раздался отвратительный кожаный звук, резкий, как удар хлыста. Раздался и повис в воздухе, как фантомный знак вопроса. Все заохали и заахали. Кто-то вскрикнул. Кто-то вскочил со своего стула, чтобы успокоить Леру. События начали происходить в ускоренном режиме. Атмосфера почти в прямом смысле накалилась. Оставаться в помещении было уже невозможно. Лера развернулась, толкнула дверь и, не касаясь подошвами линолеума, полетела вдоль коридора. Одно из окон было открыто. Лера подлетела к подоконнику, дернула раму. Мгновение – и она была в воздухе, парила над цветастой клумбой. Меньше всего в этот момент Лера думала о том, что ее кто-то увидит.

24

Лера умчалась так внезапно, что Саша не смог ее догнать. Он не успел сообразить, что к чему. Вот Лера влепила пощечину Ольке, вот она испугалась того, что натворила, выбежала из кабинета, хлопнула дверью – ведь так все было? Саша, не сразу сообразив, что произошло, тут же припустился за ней следом, но догнать не успел. В коридоре ее не было. Словно и след простыл. Саша обежал школу по периметру, сначала проверил второй этаж, потом третий, потом оба крыла четвертого этажа – Леры не было. Сунулся было в актовый зал – дверь уже закрыли на ключ. Спустился на первый этаж, зашел в столовую – пусто. Бегущей строкой подмигнула надпись: «Когда я ем, я глух и нем». Где Лера? Нет Леры. Боже, но не сквозь землю же она провалилась. Саша вышел из здания. Крыльцо, внутренний дворик, спортивная площадка – нигде не было Леры. Очевидно, она покинула территорию школы. Скорее всего, вызвала такси и поехала домой. Домой, к мужу Илюше и, как она сказала… а, точно, свекровке. Саша начал звонить Лере.

«Абонент временно недоступен…»

«Абонент временно недоступен…»

«Абонент временно не…»

Лера потерялась, а вот Олька нашлась без труда – в женском туалете на первом этаже. Она стояла перед мутным заплеванным зеркалом и прижимала к щеке влажную салфетку. По-больничному пахло хлоркой. Кафель был настолько белым, что болели глаза. Чистота и стерильность. Идеальная симметрия белых квадратов, расчерченных швами. Саша почему-то вспомнил фильм «Пила», первую часть.

– Молодой человек, вы ошиблись. Это женский туалет.

В Олькином голосе слышалась вселенская усталость.

– Ты как? Жива?

– Знаешь…

Олька убрала от лица салфетку.

– Меня ведь раньше ни разу не били. Даже в шутку. Ни родители, ни одноклассники. И вот я дожила до двадцати восьми лет. И от кого же я получила по лицу? Боже. От Леры Халисовой. Какой позор!

– Ну, справедливости ради стоит сказать, что она не совсем… неправа. Ты ее тупой курицей назвала.

– У тебя все? – раздраженно спросила Оля.

Голос зазвенел, как натянутая струна. Еще немного – и струна лопнет. Саша готов был поклясться, что никогда не видел ее такой. А когда-то они были лучшими друзьями. Были. Олясаша. А скорее всего, Саша ничего не замечал и, как всегда, не понимал.

– Ладно. Прости. Пойдем хотя бы в коридор выйдем. Мне как-то неловко в женском туалете. А то еще решишь, что я извращенец.

– Ты извращенец, Саш.

Они вышли в коридор и встали возле подоконника. Окно выходило во внутренний дворик.

– Ты так и не нашел Леру?

– Нет.

Саша вздохнул. Помолчал какое-то время, а потом продолжил.

– Она как сквозь землю провалилась. И телефон не отвечает. Как она такси-то вызвала, интересно? Если вызвала.

Оля смотрела на Сашу, почти не моргая, и напряженно молчала.

– Серьезно, я же ведь бежал за ней. И не догнал. Она пронеслась быстро, как… Как Брандашмыг. А потом я обошел весь двор, весь школьный двор обошел, ее там не было. Нигде ее не было. Я не знаю, куда она делась. Ну серьезно, почему она так внезапно исчезла? Как будто… я даже не знаю… как будто она улетела. Смешно, да? Окно в коридоре было открыто.

Оля вздохнула так интенсивно, что до Саши долетело легкое колебание воздуха.

– Найдется твоя Лера, не переживай. Скорее всего, она домой поехала.

– Да вот этого я больше всего и боюсь. У нее дома муж.

Саша попытался скрыть разочарование в голосе, но, скорее всего, у него не получилось, и Олька все поняла.

– И чего именно ты боишься? Того, что она уйдет от мужа, или того, что она останется?

– Оль, я не знаю.

– Саш, ну давай по-честному! Ты ее любишь?

– По-честному? Я не знаю. Я даже не знаю, был ли в нее влюблен тогда, десять лет назад. Я тогда офигел просто. На меня обратила внимание красивая девчонка! Конечно, я голову потерял от этого! Ну где я, Саша Зарубин, и где Лера. А потом что-то между нами случилось. Ни я, ни Лера так и не поняли, что именно. Но десять лет прошло. Мы больше не школьники, мы не старшеклассники, и мы живем взрослой жизнью. И мне нужно будет нести ответственность за Леру, понимаешь, за Леру! Да, это вдвойне сложно, и она замужем, у нее есть семья, понимаешь. У нее свекровь есть. А мне придется вытаскивать ее из семьи. Ей же надо как-то жить дальше. Со мной или без меня.

– Да уж. С Лерой тебе будет тяжело.

– Господи, да! С Лерой тяжело, она даже за этот вечер умудрилась два раза потеряться!

Оля еле заметно усмехнулась.

Господи, неужели она и тогда была такой? Как Саша это мог проглядеть?

– Ну, если честно. В первый раз этому поспособствовала я. Я рассказала ей про Риту, она расстроилась, психанула и убежала.

Сашу поразило, с каким спокойствием Оля произнесла эту фразу, но он решил никак не комментировать. Когда она стала такой стервой?

– Ну, во второй раз тоже без тебя не обошлось. Щека, кстати, не болит больше?

– Нет. Спасибо, что спросил.

– Понимаешь, проблема в том, что я в очередной раз сделал все не так. Совсем не так. Я где-то накосячил и не могу понять где.

– Скажи честно, это Элтон Джон со своей песней, ну, то есть Иванчук на тебя так повлиял? Настроил тебя на романтический лад?

– Да при чем здесь Иванчук, при чем здесь Элтон Джон? Я вместо того, чтобы взять Леру за руку, утащить ее из этого кабинета музыки, признаться ей в своих чувствах, – я вместо этого сидел как истукан и слушал, как вы ругаетесь. Ну не дурак ли я?

– Повторяю, Лера твоя найдется. Пойдем к гостям? Или тут посидим?

– Оль. Я не хочу к гостям. Иванчук уже этот надоел. Он хуже Красун, честно. Сидит, песни поет. Мужику тридцать лет скоро будет, а он все еще поет. Тоже мне нашелся Элджей – Федук.

– Надеюсь, теперь ты понял, зачем Рома затеял этот вечер встречи?

Саша, который устал переминаться с ноги на ногу, спросил:

– Слушай… Тебе не надоело тут стоять? А то мы жмемся к подоконнику, как будто у нас на следующем уроке будет контрольная по алгебре. Пойдем где-нибудь… спрячемся. Поговорить-то нам нужно.

– Пойдем где-нибудь во дворе посидим. Найдем, где спрятаться.

И они нашли. Оля знаком показала следовать за ней (когда она научилась командовать, интересно?) и повела Сашу в глухую часть школьного двора, заросшую деревьями и колючими кустарниками с мелкими пыльными листьями, а потом указала на дырку в заборе, полузакрытую ветками кустарника. В эту дырку свободно мог вылезти взрослый человек, а уж школьник – тем более.

– Так забавно.

Саша наклонил голову и просунул плечо. Оля уже была по ту сторону забора, во дворе семнадцатиэтажки, и пританцовывала от нетерпения.

– Так забавно, – продолжил Саша, оказавшись уже рядом с Олей. – Замок они, значит, повесили, ключ-карты всем выдали. А ларчик-то просто открывается.

Они пересекли детскую площадку и разместились в беседке, где, слава богу, никого не было, ни алкашей, ни орущих подростков. Саша пожалел, что не взял с собой куртку. Рубашка от «Хендерсон» была не очень плотной, на улице заметно похолодало, и руки покрылись гусиной кожей.

Оля села напротив Саши. Закатное солнце подкрасило золотом ее светлые глаза. Прическа растрепалась. Длинная челка, которую Оля все время убирала за ухо, свесилась со лба. Саша достал из кармана айкос и стики.

«Разговор предстоит трудный, – подумал Саша, делая первую затяжку. – Но прежде, чем на него решиться, надо хотя бы проявить вежливость».

– Ну, Оль, рассказывай, как жизнь? Ты вроде живешь жизнью мечты: муж, дочка, морское побережье.

– Да, у меня есть муж, дочка. – Оля просияла, даже ее бесцветные глаза воодушевленно заблестели. – Дочка Мия, ей три года. Удивительный ребенок, Саш. Она такая способная, ты не представляешь!

– Есть в кого.

– Да. Ей всего три, но она уже читает на русском не по слогам. Она свободно читает. И на английском может поддержать простейший диалог. Она может на английском сказать, как ее зовут, где она живет, может попросить молока. Мы, конечно, эти способности будем развивать. Это же такой вклад в будущее, Саш! Можно будет обучаться за рубежом. Она очень одаренная!

– Да, вы молодцы.

Оля мечтательно вздохнула. Очевидно, у себя в голове она строила планы на блестящее будущее Мии. Пора было спускаться с небес на землю.

– Скажи честно. Ты приехала не ради Красун. Ты испугалась, что кто-то вспомнит о «группе ненависти».

Услышав последнюю Сашину реплику, Оля вздрогнула. Нервным жестом поправила челку.

– Оль. Ты ведь принимала непосредственное участие в травле Ани Красун. Хочу тебе напомнить.

– О господи. Саш. Ну ты и дурак, честное слово. Саша!

Некоторое время Оля беззвучно смеялась, прикрыв рот ладонью. Саша такой реакции не ожидал. Он был уверен, что Оля начнет оправдываться, жаловаться, манипулировать… а она просто смеется. Стерва! Надо же, кто бы мог подумать. Оля Дубровская – стерва.

– Как это понимать, а, Оль?

Саша скомкал в руке пачку из-под стиков. Оля перестала смеяться. Поежилась. Поправила зачем-то манжету на блузке.

– Саш, неужели за десять лет ты так и не повзрослел?

– А это ты к чему?

– Скажи честно. – Оля снова поправила челку. Сашу уже начал раздражать этот жест. – Ты ведь с Аней Красун даже не общался? Какое тебе до нее дело?

– Мне никакого.

Саша поежился. Подул легкий, но неприятный ветерок. Сегодня весь день собирался дождь, но так и не пошел.

– Тогда почему тебя это беспокоит?

– Меня бы это так не беспокоило, если бы из-за вашей группы во «ВКонтакте» не погиб человек!

– Так.

Оля вытянула тонкие ноги, посмотрела куда-то вдаль. В ее позе, в ее взгляде, в изломе светлых бровей было что-то птичье.

– С чего ты взял, что Красун погибла из-за группы во «ВКонтакте»?

Вопрос был сформулирован настолько странно, что в первую секунду Саша опешил, не зная, как подобраться к ответу.

– Хм… Действительно. С чего же я взял. Дай-ка подумать. Так, двадцатого января две тысячи девятого года была создана группа. Двадцать третьего января Красун покончила с собой.

– «После» не значит «из-за». Если Красун погибла после создания группы, то это не значит, что она погибла из-за нее!

– Да неужели? «Я ненавижу Аню Красун». Подписывайся, если тоже ее ненавидишь. В группе желали ей смерти, если что. Причем не анонимно. И кстати. Ты определенно знаешь больше других. Может, расскажешь, кто слил Ане эту группу? Уверен, ты знаешь.

– Да знаю я. Блинова это.

Голос у Оли был раздраженный. Удивительно. Почему-то из всех эмоций ее хватало только на раздражение. Напрасно Саша пытался уловить в ее интонации хотя бы намек на сожаление.

– Ого!

– Вот тебе и ого. В пятницу Блинова и еще девчонка из одиннадцатого «А», Надия Каримова, позвали Красун погулять. Они пошли в торговый центр «Фестиваль», посидеть на фудкорте.

– Ну надо же! Я там сегодня был. Не знал, что это такое историческое место. Надо там памятную табличку поставить, что ли.

– Так вот. Они собрались просто поговорить, но Красун, как всегда, начала вытыкиваться.

– Вытыкиваться. Из каких архивов памяти ты достала это слово?

– Подожди. Не перебивай. Красун начала… выпендриваться, как обычно. Блинова не выдержала и показала ей группу. Красун закатила истерику и убежала из торгового центра.

– И в тот же вечер ее не стало. И ты все еще утверждаешь, что вы тут ни при чем.

– Мы ни при чем. Никто не знал, что было в голове у Ани Красун. Не знал и никогда не узнает.

– Серьезно? И тебе что, ни капельки не стыдно?

– А за что? – Оля удивленно подняла тонкие брови.

Саша понял, что этот разговор бесполезен. Он услышал все, что так не хотел услышать. Но Оля, видимо, решила, что не закончила:

– Саш, это – взрослая жизнь. Мы уже не подростки. Да, так бывает. Так случилось. Но это был исключительно выбор Ани Красун. Лить крокодиловы слезы сейчас, десять лет спустя, – ребячество.

– Хорошо. – Саша снова достал из кармана новую пачку стиков. – Пусть так. Почему же вы так оперативно уничтожили группу?

– Мы хотели сохранить об Ане добрую память. И ведь сохранили же, разве нет?

– Аня могла жить!

– Но она покончила с собой. Саш, закончим на этом.

Наступила долгожданная пауза. Саша курил, пытаясь уложить в своей голове все, что он только что услышал. А ведь это еще был не конец. Оставался еще один вопрос… черт… и тогда станет все понятно.

Где-то вдалеке проехала, прогромыхивая музыкой, машина. Саша сначала не сообразил, что за песня играла, а потом опознал новомодный трек Билли Айлиш. «Едут себе люди, слушают музыку, – с грустью подумал Саша. – И никакого им дела нет до того, что у нас тут происходит».

– Ладно. Ответь тогда еще на один вопрос. «Саша просил передать, что тебя ненавидит». Лера рассказала, что десять лет назад, вскоре после смерти моей бабушки, к ней подошла Румянцева и произнесла эту фразу. Тоже твоих рук дело?

– Можно сказать и так. Я заплатила Румянцевой, чтобы она это сделала.

Саша сделал глубокую затяжку и закашлялся.

– Ты что? Заплатила Румянцевой? – Саша подавился дымом, еще раз откашлялся. – Да что с тобой не так? Ты сейчас это серьезно? Ты понимаешь, что одной этой фразой разрушила наши отношения!

– С кем, с Лерой?

– Да!

Саша обещал себе не повышать голос, но у него не получилось. Это «да» он произнес, точнее прокричал, пронзительным дискантом.

– Саш, я всего лишь пыталась тебя уберечь.

– От кого?

– От Леры.

– Зачем?

– Затем, что она бы разбила тебе сердце. Причинила боль. Ты бы этого не выдержал, Саш.

– Кто дал тебе право решать?

– Наша дружба. Которую ты, кстати, предал. Из-за девчонки, которая этого не заслужила. Видел, какую истерику она сегодня закатила? Она же неадекватная, Саш! – Оля схватилась за щеку, как бы напомнив Саше, что сегодня она получила от Леры пощечину. – Она неадекватная, да к тому же агрессивная.

– Лера была единственным человеком, который не участвовал в травле Красун.

Оля поерзала на скамейке, затем сбросила босоножки и подтянула ноги к себе. Теперь она сидела, обнимая руками ноги, а подбородком уткнулась в острые колени, схваченные светлой джинсовой тканью.

– А ты никогда не задумывался?.. Лера не участвовала в, как ты говоришь, травле Красун не из-за того, что она такая святая, а просто из-за того, что у нее мозгов не было.

– Оль, еще раз. Тебе совсем не стыдно за то, что разлучила меня с Лерой?

– Опять я виновата? Красун погибла – я виновата. Вы с Халисовой не смогли поговорить и договориться – я виновата. Саш, когда ты уже начнешь взрослеть, а? Взрослеть и брать на себя ответственность за свои поступки?

Саша вздохнул.

– Зябко тут. – Оля поежилась. – Если хочешь, можем где-нибудь в кафе посидеть.

– Нет, Оль. – Саша поднялся со своего места. – Нам пора по домам. Ты когда улетаешь?

– Завтра утром.

– Хорошо. Тебе такси вызвать?

– Да я пешком дойду. Тут близко же. Забыл, где я жила?

– Я тогда тоже пешком. Прошвырнусь. Машину завтра заберу.

– Саш. – Оля тоже поднялась. – Ты, кажется, чем-то недоволен? Это так или я себя накручиваю?

– Все хорошо, – ответил Саша. – Все просто прекрасно.

– Ну и славно. А то я уж подумала… – Оля отряхнула джинсы, поправила блузку. – А то мне показалось, что ты за что-то на меня обиделся.

– Тебе показалось.

Этот разговор опустошил Сашу. И вот теперь, после того как разговор закончился, спорить с Олей стало бессмысленным. Проще согласиться со всем, что она скажет, а затем полностью вычеркнуть этого человека из своей жизни.

– Саш. Я хочу тебе сказать напоследок. Я по-прежнему твой лучший друг. И я всегда буду на твоей стороне, всегда буду за тебя. Да-да-да, я буду той, что подает тебе патроны. И… да, ты предал нашу дружбу. Но я прощаю тебя за это. И не держу на тебя зла. Эта девчонка промыла тебе мозги. Ты не виноват. Наша дружба – это лучшее, что с нами было. И я хочу, чтобы ты об этом помнил. Я всегда буду с тобой. Я всегда буду на связи. Пиши в любой момент.

– Пока.

Саша поспешил отвернуться, чтобы не видеть Олиного выражения лица. Когда он зашагал по тропинке, пересекающей двор, в сторону улицы Покрышкина, Оля еще стояла возле беседки, подпирая рукой деревянную стенку. Только дойдя до оживленной улицы, Саша замедлил шаг. Зазевался, чуть было не столкнулся с прохожим. Пропустил вперед маму с коляской. Отдышался. Достал из кармана телефон. Позвонил Лере. «Абонент недоступен».

25

Лера вылетела из раскрытого окна. Она еле заставила себя приземлиться на крышу школы, чтобы хоть как-то остыть.

Такого раньше не было. Лера словно бы стала невесомой – она будто бы полностью лишилась тела. Земное притяжение больше не работало.

Она сидела на крыше, обнимая себя натруженными руками. Мышцы гудели, как тогда, как в ту ночь, когда Лера впервые оказалась в воздухе. Сердце билось так сильно, что Лера отчетливо слышала его сбивчивый стук. Кровь прилила к вискам. Лера словно бы превратилась в кипящий котел – чуть прибавить давление, и котел взорвется.

Но не сейчас. Ветер успокаивал. Не сразу, но стало легче дышать.

Лера, продолжая сидеть на шершавой, еще горячей от солнца поверхности, оглядела крышу. Провода, битое стекло и асфальт. Достала из поясной сумочки смартфон. Часы показывали половину восьмого. Стемнеет еще не скоро. Придется ждать.

Лера уже почти остыла от своей внезапной вспышки гнева. Кто-то перекрыл клапан, и котел перестал кипеть. Ах черт, смартфон. Пять процентов заряда. Надо экономить.

Где-то там, внизу, на втором этаже, происходит что-то интересное. Скорее всего, там обсуждают Лерину вспышку гнева. Все сходятся на мысли, что Лера психованная. Обязательно кто-нибудь скажет: «А я всегда знала, что она такая». Скорее всего, это скажет Оля Дубровская. А возможно, они побегут ее искать. Ну, хотя бы для вида. Саша точно побежит. Он же ответственный. Вот он офигел, конечно, когда Лера влепила пощечину его подружке… Так вот, он, скорее всего, побежит искать Леру. Что ж, удачи. Это даже смешно.

Лера, не боясь, что ее кто-нибудь услышит, захихикала вслух. Вот если бы они узнали, где сейчас она находится! Черт. Невыносимо здесь находиться. Даже мысль о том, что они где-то рядом, они все рядом, вгоняет в тоску.

Увидят так увидят. Лера перешагнула карниз, встала на край, как она обычно делала, и с легкостью ухнула в пустоту. Взлетела повыше. Держа курс на оставшуюся внизу Покрышкина, полетела в сторону проспекта Вернадского. Внизу, на проспекте, собиралась пробка. Сигналили машины. Маленькие игрушечные машинки. И люди в них – игрушки. И ни один из них не умеет летать.

Лера свернула влево, держа курс на улицу 26 Бакинских Комиссаров. Увидела многоэтажку с удобной крышей, снизила высоту. Приземлилась. В изнеможении уселась прямо на горячий липкий битум крыши. Глаза горели от невыплаканных слез. В голове шумело, возможно, от вина, хотя Лера выпила совсем немного, половину стаканчика, а возможно, от грустных мыслей.

Я умею летать. Никто не умеет, а я умею. Почему-то именно сейчас, сидя на крыше случайной многоэтажки, Лера вспомнила, как однажды чуть было не разучилась летать. Да, случилась авария, серьезная авария, и Лера тогда была уверена, что совершила свой последний полет.

И вот как все произошло. Через пару недель после вечеринки, организованной мамой, той самой вечеринки, где ее познакомили с Илюшей Михеевым, Лера дождалась, когда мама в своей комнате уснет, открыла окно, встала на подоконник и вылетела во двор. Она еще не знала, что меньше чем через час произойдет катастрофа. Но катастрофа произошла.

В 00:45 Лера позвонила в дверь.

Мама, наверное, спала крепким сном. Тело болело так, будто по нему проехались асфальтовым катком. Правая рука пульсировала от боли и была такой тяжелой, как будто ее сняли с другого человека и пришили к Лере.

А самое ужасное, истекающая кровью, вся в ссадинах и порезах, Лера так и не смогла придумать правдоподобную историю о том, что с ней стряслось. Не хватило фантазии. Сил не хватило. Было слишком больно.

Наконец мама открыла дверь.

– Валерия! Что случилось?

Лере еле удалось прошмыгнуть в ванную. Кажется, она сильно толкнула маму.

– Мам, прости, но…

Во всем теле пульсировала боль. «Тише, тише», – шептала Лера этой боли. Боль не слушалась. Боль не утихала. Мамочки, как больно, как больно! Лера закрылась на щеколду. Раньше в ванной был нормальный замок, но его когда-то выломал дурацкий Слава.

– Лера!

Мама начала барабанить в дверь. Блин.

А Лера так и сидела на холодном кафельном полу, зажимая голову коленями. Нужно было осмотреть себя, чтобы понять масштаб бедствия, промыть раны, найти зеленку и бинт, и вообще… Мама не успокоится, пока дверь не выломает. Лера кое-как поднялась и открыла дверь, недолго провозившись со щеколдой.

– Лера! Тебя что, избили? На тебя напали? Валерия?

– Мам, я попала под машину.

– В час ночи?

– Да. На проспекте… проспекте Вернадского. Нет, на Профсоюзной. Мам, это я виновата. Я выскочила на… а машина… мам!

– Едем в травмпункт. Во, ты даже не разулась. Стой жди. Сейчас я оденусь. Стой, кому говорю!

Через десять минут Лера уже сидела в пассажирском кресле маминого «кашкая». За окном мелькали расплывчатые цветные огни.

– Это точно не нападение? Тебя не изнасиловали? В травмпункте первым делом спросят!

– Нет, мам, – стуча зубами то ли от холода, то ли от страха, ответила Лера. – Это не нападение.

«Это я разучилась летать, мам. Мамочка, мамочка, я разучилась летать».

Тот полет начинался как обычно. В 00:05 Лера вылезла из окна в спальне, отпружинила от карниза, раскинула руки и вонзилась, как нож в масло, в остывающий июньский воздух. Полетала минут двадцать над районом. Высоту держала минимальную, чуть выше шестнадцатого этажа. И в тот момент, когда она пролетала над неожиданно пустой Профсоюзной, где-то в районе транспортной развязки почувствовала слабость. Лера попыталась взлететь чуть выше, но не тут-то было – тело словно бы перестало ее слушаться. И тут Лера почувствовала страх. Она пока еще держалась в воздухе, как пловец на поверхности воды, но страх холодной могучей волной уже утаскивал ее в бездну падения. Лера попыталась сделать глубокий вдох. О том, чтобы перевернуться на спину (Лера так делала, когда уставала, на спине летать чуть легче, тут самое главное поймать воздушный поток), и речи не шло. Руки и ноги начало сводить. Лера резко, как самолет при катастрофе, начала терять высоту.

«Мамочка, мамочка, мамочка, я падаю!» Едва только прекратилась судорога, Лера попыталась выгрести наверх, чтобы выровнять курс. Надо подняться чуть повыше, стабилизироваться и уже потом снижаться. Так? Так.

Лера уже не понимала толком, куда улетела. Кажется, она пересекла-таки развязку и плыла теперь вдоль улицы Генерала Тюленева. Она не падала, но и забраться выше не могла. Ночь, как назло, была безветренной. Был бы ветер, можно было к нему приноровиться, оседлать, как волну, и дальше лететь стало бы легче. А воздух был легким, как желе. И тут Лера снова начала терять высоту, хотя и так летела где-то на уровне пятого этажа, чуть выше фонарей. Этой ночью ей даже было не важно, что ее кто-то увидит. Тут бы выжить и не разбиться. Болело все тело. Кажется, оно не выдерживало нагрузки. Лера попыталась сменить курс и отклонилась от Генерала Тюленева в сторону дворов. Чуть позже она не могла бы себе объяснить, почему не приземлилась сразу, как только почувствовала, что полет выходит из-под контроля. Лера снизилась до уровня второго этажа и тут начала падать. На ее пути оказалось огромное раскидистое дерево. Оно-то и причинило основное количество травм.

Мама привезла Леру в травмпункт. Ничего страшного с Лерой не произошло. Несколько ссадин, на предплечье глубокий порез (зашили!) и множество синяков и ушибов. Лера ничего не сломала и не вывихнула. «До свадьбы заживет», – сказала мама. Они приехали домой глубокой ночью, почти под утро. Над Москвой загорался робкий, почти бесцветный рассвет. Лера запомнила бессмысленные созвездия фонарей, которые еще горели, но уже не давали света, так, пустые моргающие точки. Она рухнула на кровать, укрылась одеялом и тут же погрузилась в глубокий обволакивающий сон, а проснувшись наутро, первым делом вспомнила свой страх. Порезы и ссадины – фигня, но вот это липкое, совмещенное с холодным потом ощущение – вот что страшно. Падать – страшно. Падать – невыносимо страшно.

Тогда-то Лера и решила, что это был ее последний полет. Она ошибалась, но тогда, стоя под нестерпимо горячим душем, настолько горячим, что сбивалось дыхание (мама в это время смотрела телевизор в гостиной), Лера этого еще не знала. На следующий день Лера позвонила своему новому знакомому Илюше Михееву.

– Привет, Илья. Это Лера. Дочь Ирины Халисовой. Ну, подруги твоей мамы.

– Да помню я, помню, рад слышать.

– Пойдем погуляем?

– С тобой?

– Да, со мной.

– В смысле с тобой?

– Да, в смысле со мной.

– Ну пойдем.

Так они и стали встречаться. Чаще всего их свидания проходили так: Илья заезжал за Лерой на своей машине, тогда у него был светлый «Рено-Логан», который отдал ему отец. Часами они катались по району, болтали, слушали музыку. У Ильи были очень странные музыкальные предпочтения – «Ария» у него спокойненько уживалась с «Петлюрой» и Трофимом. Илья покупал Лере шоколадки и конфеты. Она так и не решилась сказать ему, что не любит белый пористый шоколад.

Так же она не сказала ему, что любит мясо и колбасу. Это выяснилось, когда они уже начали жить вместе. Троицкую квартиру тогда еще не купили – отец Ильи оплачивал им однушку на задворках Ясенево, на улице Голубинской.

В мае 2017 года сыграли свадьбу.

То есть два года брака, получается. Два года неудачного ремонта, ставшего вечным, Илюшиного дурацкого ютуба, бесконечных стирок – и не просто стирок, надо загрузить белье в машинку, дождаться окончания стирки, дождаться, когда машинка соизволит открыть дверь, достать еще влажное белье, повесить его на сушилку, потом прогладить…

В теплое время года Лера летала по ночам. Вопреки опасениям, она не разучилась летать. Эпизод с падением на дерево оказался единственным. Мало ли что тогда было… ретроградная буря, магнитный меркурий… ой… Лера вечно путала. И несмотря на свои недостатки, Илюша был добряком.

Когда у Леры были выходные, он просыпался раньше Леры, заваривал Лере кофе в красивой розовой чашке с котенком, добавлял молока и корицы, делал бутербродики с колбасой и сыром, разогревал их в микроволновке. Потом они сидели на кухне, ели бутерброды с расплавленным сыром и смотрели по телевизору дурацкие утренние шоу. Они смотрели «Орел и решка» на канале «Пятница» и вслух мечтали о том, что когда-нибудь тоже посетят все эти красивые места. Лера тогда еще не знала, что Илюше запрещен выезд за границу. В такие дни Илюша позволял себе опаздывать на работу. «Без меня не начнут», – так он шутил. А вот теперь Лера изменила Илюше. Лера – плохая. Плохая, плохая Лера. Она с трудом очнулась от воспоминаний.

Черт, ну почему она не зарядила телефон! Какая нелепая ситуация – она сидит на крыше непонятно где, спускаться не хочет… да и что там, внизу, делать… «Я не хочу домой», – грустно подумала Лера. Она сидела в глубине крыши, прижавшись спиной к стенке вентиляционной шахты. Закат окрасил небо в цвет апельсина. Со стороны вентшахты тянуло затхлым прохладным воздухом. Крыша пахла остывающим битумом. «Я должна принять решение, – вслух сказала себе Лера. – Либо уйти от Илюши и остаться с Сашей, либо уйти от Саши и остаться с Илюшей. Одно из двух». Уйти от Саши… можно подумать, она хоть когда-то к нему приходила.

Не приходила. Прилетала. В какой-то мере именно Саша был причиной того, что Лера научилась летать. Из-за него той страшной сентябрьской ночью Лера сделала свой первый шаг в бесконечность. Теперь он был вроде как близко. Стоит руку протянуть – и вот он, на, бери. И он стал… наверное, именно таким его хотела бы видеть бабушка. Теперь он хорошо одевается, неплохо выглядит, у него есть машина… а уж в какой квартире он живет. Лера вспомнила, как она застеснялась, когда пришла к нему в гости. А там было чего стесняться! Примерно так же Лера себя чувствовала, когда давным-давно, еще когда родители были вместе, в прибрежном ресторанчике в Аликанте она выпила чашку воды, предназначавшейся для рук. Родители долго над этим смеялись. Да, Лера не была создана для светских мероприятий.

Кстати, Илюша без зазрения совести эту воду пьет – Лера вспомнила такой случай. Они тогда пошли в кафе в Анапе, и Илюша спокойненько выпил эту воду, а потом и чашку с собой забрал и пару вилок свистнул.

Да уж, перед Илюшей Лере никогда не было стыдно. А вот Саша… он ведь таким и остался. Непонятным, сложным, красивым… С ним точно не будет легко. Да, с ним можно будет, например, съездить за границу, потому что у него нет долгов по кредитам, но зато… Илюша никогда не считал Леру глупой. А Саша считал. И продолжает считать.

Лера кое-как, преодолевая боль в коленях, поднялась, опираясь о стенку вентшахты. Отряхнула подол платья. Похолодало. Надо бы пройтись, размяться, а то ноги совсем затекли. Лера подошла к карнизу. Ограждение, сделанное из металлических прутьев, было очень низким – любой бы перешагнул. Уже почти стемнело. Интересно, который час? Лишь где-то далеко, умопомрачительно далеко, на самом краю горизонта, доцветал оранжевым цветом закат.

Завтра я позвоню Саше. Напишу Саше. Выйду на связь. Но это завтра. По правде говоря, Лера так и не знала, что будет делать сегодня. Можно было вернуться в школу, но даже воспоминание о том, как она дала пощечину Оле, вызывало приступ тошноты. Да и, скорее всего, они все ушли. Разошлись по домам. Лера долго простояла так, на самом краю крыши, наблюдая за тем, как на огромный город опускается ночь. Уже и фонари зажглись далеко внизу. В окнах многоэтажек загорелся свет. «Как хорошо, – подумала Лера. – Как хорошо, что никто не знает, что я тут стою. Пока еще никто не знает». В одно мгновение небо засыпало звездами, точно пайетками. Лера отошла от карниза, чтобы присесть где-нибудь в центре крыши. Она подошла к шахте мусоропровода и тут только увидела коробку. Поначалу ее не удивило наличие коробки, приютившейся возле грязной стенки. Мало ли, рабочие оставили. Судя по всему, крышу недавно отремонтировали. Отчего-то Лере стало любопытно. Она подошла к коробке и присела на корточки, чтобы посмотреть, что там. И содержимое коробки Леру по-настоящему удивило. Здесь лежала пачка сигарет «Винстон», зажигалка, две пачки жевательного мармелада и пауэрбанк с проводом для зарядки. Ого! Какой интересный набор! Отчего-то Лера сразу же отмела мысль о рабочих. Уж очень этот набор напоминал те припасы, которые сама Лера оставляла в коробках на крышах.

Лера достала из кармана телефон, подключила его к пауэрбанку. На экране появился значок зарядки. Кто-то неведомый позаботился о Лере так, как она сама не смогла. Господи. Неужели Лера не одна такая? Неужели в огромном городе есть кто-то еще? Кто-то, кто умеет летать? Лера подзарядила телефон. Индикатор показывал тридцать процентов заряда. В принципе достаточно. Лера аккуратно обернула провод вокруг пауэрбанка и сложила всю эту конструкцию в коробку. Кому-нибудь пригодится. Забавно. Еще пятнадцать минут назад она совершенно не представляла, что ей делать дальше. Она застряла на этой крыше, как самолет в запасном аэропорту. Потом нашла коробку. А вот теперь… Нет, Лера по-прежнему не знала, как ей жить. Но, по крайней мере, она точно поняла, где проведет сегодняшнюю ночь.

Было уже совсем темно. Лера подошла к самому краю крыши и сделала привычный шаг в пустоту. Пролетела несколько кварталов и очутилась возле дома на улице Теплый Стан. Там мама, скорее всего, уже спит. Время-то позднее. Ну ничего страшного. Завтра будет новый день.

Лера приземлилась сначала на крышу магазина, потом с этой крыши спланировала вниз, на остывающий после жаркого дня асфальт. Достала из поясной сумки ключи от родительской квартиры. Слава богу, она всегда носила их с собой. Возле подъезда какой-то парнишка выгуливал, несмотря на позднее время, большую белую собаку. Увидев Леру, он приподнял нависший капюшон и буркнул что-то типа «здрасте». Лера угукнула и зашла в подъезд. Дом, который построили более десяти лет назад, уже не казался новым. В подъезде пахло подвальной сыростью. Лера нажала продавленную кнопку лифта, уже утратившую хромированный блеск и ставшую просто черной. В лифте кто-то написал на зеркале номер телефона. Лера тихонько, стараясь не шуметь, открыла дверь в квартиру. Дома было тихо, даже телевизор не работал. Мама спала. Лера неслышно прокралась в свою комнату, где по памяти, елозя на ощупь по стенке, нашарила выключатель. Как только свет включился, Леру поприветствовало собственное отражение на зеркальной двери шкафа-купе. Вот мама удивится завтра, когда проснется.

Лера сняла джинсовку и платье, отстегнула поясную сумку и положила ее на письменный стол. Надо бы душ принять. Но не стоит, не хочется, чтобы шум льющейся воды разбудил маму.

Лера босиком на цыпочках подошла к кровати и откинула одеяло. Она легла на кровать, но укрываться не стала – в комнате было душно.

Только сейчас, лежа на кровати и чувствуя разгоряченной кожей привычную шершавость простыни, Лера поняла, насколько сильно она устала и душой и телом. Нервы вымотала дурацкая стычка с никчемной Олей Дубровской, а тело устало из-за долгого полета.

«Завтра будет новый день, – подумала Лера. – Завтра я позвоню Саше, и мы обо всем поговорим».

26

– Так, команда, все приходим в боевую готовность. Я понимаю, понедельник, всем спать хочется. Мне тоже. Выспимся еще. Мне надо видеть бодрые лица.

Так, а сколько времени сейчас на Лангкави? Если в Москве восемь утра, то там… ага. Час дня. Витя-Витя, ну ты и засранец! Ты-то, понятное дело, выспался.

Ничего нового. Традиционный понедельничный созвон в скайпе. Спать хочется так сильно, что глаза сами собой закрываются, хотя Саша заварил себе крепчайшего кофе. Не помогло. В ушах еще стоит гул позавчерашнего самодеятельного концерта.

Саша проверил оповещения в телефоне. От Леры ни ответа ни привета, хотя он писал ей все воскресенье. Сообщения она не читала, ни в ватсапе, ни в телеграме. Что же с ней случилось, е-мое? Неужели она все-таки домой поехала? Позвонить, что ли, Илюше? Наврать что-нибудь. Не «Илья, здравствуйте, меня зовут Саша, я фулстек-разработчик, а недавно переспал с твоей женой», а «Здравствуйте, меня зовут Саша, я учился с Лерой в одной школе, скажите, пожалуйста, все ли с ней в порядке». Благо номер Ильи Саша легко мог узнать.

– Ребят!

Ах да. Это проклюнулся голос Вити. Саша отвлекся и совсем его не слушал.

– Советую всем поднапрячься. Новый проект сложный, заказчики капризные. Саш, Зарубин. Я тебе задач накидал в «Джире», ты видел уже? Са-аш?

На телефон пришло оповещение. Саша дернулся, потому что решил, что это от Леры. Он покрылся холодным потом, пока разблокировал смартфон, но, увы, это была не Лера. Оповещение пришло с ютуба. Саша зачем-то подписался на обновления канала Инны Смарт. Она так убедительно просила поставить колокольчик, он и поставил.

Саша открыл видео и…

Е-мое!

Да ладно!

Поначалу показалось, что он обознался. Заголовок капслоком. Сашу всегда очень бесило, когда в заглавии видео пишут капслоком. Этот прием казался ему тупой манипуляцией. НЕУДОБНАЯ ПРАВДА! НЕВОЗМОЖНО МОЛЧАТЬ! И все в том же духе. Фу так делать.

НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ В ДЕЛЕ АННЫ КРАСУН. ЧТО ЖЕ НА САМОМ ДЕЛЕ СЛУЧИЛОСЬ С САМОЙ ЗАГАДОЧНОЙ ДЕВУШКОЙ РУНЕТА?

Саша включил видео. На экране ноутбука распинался Витя, но Саша его даже не слушал.

– Саш, прием-прием! Что у тебя со связью? Саша, проверь интернет! Саша, ты заходил в рабочий чат? Саша, ты заходил в «Джиру»?

Саша включил видео. На экране появилась встревоженная, но собранная Инна Смарт.

– Всем привет. Меня зовут Инна Смарт. В своем блоге я рассказываю о загадках интернета. Если вы подписаны на мой канал, вам знакомо имя девушки, о которой далее пойдет речь. А если уж совсем по-честному, вам знакомо ее имя, если хотя бы раз в месяц вы заходите на ютуб. Да, не удивляйтесь. Это очередное видео об Анне Красун, трагически погибшей московской школьнице, которая могла бы стать всероссийской звездой. Но сегодня у меня в гостях человек, который расскажет неудобную правду об этой трагедии. Правду, которую не рассказывал никто.

Саша так и подскочил вместе с телефоном в руках. Телефон он чуть было не уронил на стол, но вовремя удержал. Что произошло? Что, черт возьми, произошло? Что накопала эта Инна Смарт? Какую еще неудобную правду?

Чтобы не слышать противный голос тимлида, Саша ушел в ванную. Закрылся. Присел на бортик. Снова включил видео. На экране появился… Саша на секунду забыл, как дышать… Рома Иванчук. Тот самый. Человек, который организовал вечер памяти. Бывшая школьная звезда номер два. Потому что школьной звездой номер один всегда оставалась Аня Красун.

Видео вышло сегодня утром. Когда оно было снято, неизвестно. Может, неделю, а может, месяц назад. Иванчук на концерте вел себя как ни в чем не бывало. Вот это самообладание у него! Он ведь и ухом не повел, серьезно. Даже не обмолвился, что дал интервью популярной блогерше. Скорее всего, с него взяли подписку о неразглашении. Скорее всего. Иванчук не имел права рассказывать об интервью до его выхода. Но…

Саша смотрел видео, сидя на жестком бортике ванны. Здесь было тепло, но по спине тек холодный пот. Саша смотрел, смотрел внимательно, слушал, но его не покидало ощущение, что он что-то упускает. Что-то очень важное. Какую-то незначительную деталь, без которой общая конструкция не собирается.

– Меня зовут Рома Иванчук, я предприниматель, отец, и… в общем, я учился с Аней в одной школе. Какое-то время мы хорошо общались. Был даже какой-то намек на романтические отношения, но… Аня была непростым человеком. Я хочу рассказать, из-за чего на самом деле погибла Анна Красун. Вы спросите меня, зачем я это делаю. А я отвечу так. Как я уже говорил, я не только музыкант, но еще и отец. И когда мои дети спросят меня: «Пап, а было что-то в твоей жизни, за что тебе стыдно?» – я знаю, что ответить. Лучше поздно, чем никогда.

Картинка сменилась. Вместо Иванчука на экране появилось встревоженное лицо Инны.

– В данном видео речь пойдет о травле. Травля, буллинг – можно называть по-разному, суть от этого не меняется. Думаю, многие из нас в той или иной степени сталкивались с буллингом. Особенно внимательно я прошу послушать меня тех, у кого есть дети. Возможно, именно в данный момент ваш ребенок сталкивается с травлей. Как ему помочь, спросите вы. Я всегда рекомендую обращаться за помощью к проверенным специалистам.

Черт, черт, черт, она даже в это видео умудрилась запихнуть рекламную интеграцию!

Саша скопировал ссылку на видео, открыл телеграм. Ого. Лера прочитала его предыдущие сообщения. Значит, с ней все в порядке? А с чего он вообще решил, что с ней что-то не в порядке?

Саша прислал ей ссылку на видео.

«Лер, ты должна это посмотреть. Лично я в шоке. Я места себе не нахожу. Я десять лет жил с чувством вины. Я десять лет не знал, как решить эту проблему. А Иванчук просто дал интервью и разрулил всю ситуацию. Ну красавчик, чё».

Синие галочки – Лера прочитала сообщение.

Саша поставил видео на паузу. Телефон положил на полочку перед зеркалом. На секунду мелькнуло встревоженное отражение. Саша не стал вглядываться. Не до того сейчас. На кухне Саша налил из фильтра теплой невкусной воды, в два глотка осушил стакан.

Только когда он нашарил в ящике давно забытую пачку сигарет (айкос остался в спальне), прикурил от спички, встал перед огромным окном, только тогда он сообразил, чего именно добивался Иванчук. И в чем была истинная цель злополучного вечера памяти.

Лера была права. Лера, как всегда, была права.

Десять лет назад произошла непоправимая трагедия, об истинных причинах которой решили умолчать. Но эта трагедия по-своему изменила мир. Если бы Аня Красун осталась жива, мир был бы другим. Не хуже, не лучше – другим. Но случилось то, что случилось. Ученики решили избавиться от школьной королевы, отчего-то решив, что жизнь без нее станет лучше. Не стала.

И вот теперь, десять лет спустя, эта история снова вернулась. Неизвестно, какие будут последствия. Известно только…

Наконец Саша устал смотреть на утренний, еще сонный город, раскинувшийся внизу. Он отошел от окна. Так, а где телефон, кстати? Лера прочитала сообщения, может, она ответила? А, точно, телефон в ванной. Должен быть. Саша метнулся в ванную, забрал с полки телефон. Лера прочитала сообщения, но не ответила. Саша решил добавить еще одно.

«Лер, я все утро думаю над тем, что случилось. И до меня только сейчас дошло, ради чего Иванчук все это затеял. А надо было тебя внимательно слушать. Ты же сразу сказала, что день рождения у Красун в декабре, а я не придал этому значения. Подумаешь».

Саша перестал печатать, отдышался, проверил ошибки, нажал на стрелочку. Сообщение отправилось.

«Наш дорогой друг Рома Иванчук всего лишь решил перезапустить свою музыкальную карьеру. И на это он намекал с самого начала, просто я его невнимательно слушал. И он не нашел лучшего способа, чем примазаться к славе трагически погибшей московской школьницы, которая должна была стать всероссийской звездой. Что ж, по-своему он красавчик».

Саша отправил длинное сообщение. Предыдущее Лера еще не прочитала.

Саша набрал в легкие побольше воздуха. Иначе он не решился бы. Вдох-выдох.

«Лер, напиши мне, пожалуйста.

Не важно, что было десять лет назад. Не важно. Хотя я и узнал ответы на некоторые вопросы. Хочешь, расскажу тебе, как все на самом деле было. Ты офигеешь, Лер. А хочешь… мы вообще не будем вспоминать прошлое. Ну его. Давай жить настоящим. Вот правда.

Давай встретимся где-нибудь в центре. Когда захочешь. Попьем вина и поговорим.

Нам обязательно нужно поговорить.

С любовью, Саша Зарубин. 11 "А"».