В самом раннем из сохранившихся романов, «Повесть о любви Херея и Каллирои», уже в самом начале ясно, что желание героя и героини имеет общественный характер и гражданскую цель. Два великих государственных деятеля Сиракуз, генерал Гермократ, «знаменитый победитель афинян», и Аристон, который «занимал в Сиракузах второе после Гермократа место», являются еще и отцами: у Гермократа – дочь, у Аристона – сын. «Между Аристоном и Гермократом существовало давно политическое соперничество, так что породниться готовы были они скорее с кем угодно, только бы не друг с другом. Но любит Эрот борьбу и тешится он такими удачами, какие происходят вопреки ожиданиям»18.

Случайная встреча обреченных влюбленных происходит на фоне великих гражданских институций, поданных плоско, почти издевательски. И все же именно благодаря этому особая интимность их первой встречи по контрасту оказывается описана куда более живо:

Было народное празднество Афродиты, и почти все женщины направились в храм, куда и Каллирою, до той поры никуда еще не выходившую, повела мать по приказу отца, велевшего дочке пойти поклониться богине. А сияющий, словно звезда, возвращался как раз в это время к себе Херей после гимнастических упражнений: как золото на серебре, играл на его лучезарном лице румянец палестры. Случайно, на одном из поворотов узкого переулка, Каллироя и Херей столкнулись друг с другом, так как их встречу нарочно устроил бог с тою целью, чтобы они увидели один другого. И мгновенно оба они обменялись любовным чувством: красота встретилась здесь с благородством19.

На самом деле именно публичный аспект их романа спасает пару вначале: Херей начинает чахнуть от любви к Каллирое, и, хотя его отец отказывается обращаться к Гермократу с предложением о браке, воля народа в том, чтобы двое воссоединились.

Тосковал по Херею без него как бы опустевший гимнасий. Молодежь любила Херея и наконец дозналась причины его болезни.

Всех тогда охватила жалость к прекрасному мальчику, погибавшему от страданий благородной души своей.

Приблизилось очередное народное собрание, и сошедшийся на него народ одно только и кричал:

– Доблестный Гермократ! Великий стратег! Спаси Херея! То будет лучшим твоим трофеем! Гражданство выступает сегодня сватом достойных друг друга жениха и невесты.

Кто взялся бы описать это народное собрание, демагогом которого был Эрот? Любивший отчизну свою Гермократ не смог ответить отказом на просьбы города20.

Так, Гермократ отказывается от соперничества с Аристоном в знак гражданского повиновения. Тон здесь комически мелодраматичен, но посыл – серьезен: если соревнование между семьями может служить интересу соперников, то интересам всего сообщества служит кооперация.

Так же и развязка повествования вписана в событие триумфального возвращения молодой пары в свой город по окончании путешествий:

Гавань быстро заполнилась судами, являя собой тот самый вид, какой был у нее после аттического морского сражения: такие же, украшенные венками после битвы, под начальством сиракузского стратега, входили в гавань триеры, и такие же неслись с моря крики приветствия к людям, стоявшим на берегу, и обратно с берега к людям, находившимся в море, добрые возгласы, восхваления и взаимные, непрерывно раздававшиеся пожелания счастья. Принесли тем временем на носилках и Хереева отца, потерявшего сознание от внезапной радости. Стремившиеся поздравить Херея теснились вокруг него его товарищи по эфебии и по гимнасиям, а вокруг Каллирои женщины. Нашли и они, что Каллироя еще больше похорошела и что, посмотрев на нее, каждый теперь в самом деле скажет, что видит перед собой Афродиту, выходящую из вод морских21.

Рассказ заканчивается тем, что Херей в театре сообщает собравшимся гражданам Сиракуз, мужчинам и женщинам, о разлуке с Каллироей и о том, как они вновь отыскали друг друга. В это же время Каллироя посещает храм Афродиты, чтобы поблагодарить богиню за их благополучное возвращение домой.

Наряду с акцентом на супружеской любви особое внимание в романе уделяется и героине22. Подобно наивной позиции Клитофонта в диалоге об удовольствии, стойкая защита героиней своей девственности (или преданности мужу) представлена так, чтобы своей откровенностью служить усилению эротической напряженности повествования23. Рассмотрим следующую сцену, в которой другая героиня, Левкиппа, защищается от сексуальных домогательств своего хозяина, когда попадает в плен к пиратам и оказывается в рабстве24. Она бросает вызов мужчине, готовому прибегнуть к физической силе:

Начинайте же пытки! Несите колесо! Вот руки, вытягивайте их! Несите и плети, – вот спина – бейте! Разожгите огонь, – вот тело – сжигайте его! Не забудьте и железо, – вот кожа – режьте! Невиданное доселе сражение представится вашим глазам: одна женщина против всех пыток, и она победит. И ты еще называешь прелюбодеем Клитофонта! Когда на самом деле прелюбодей – ты! Скажи мне, у тебя нет страха перед Артемидой: ты подвергаешь насилию деву в городе девы? О владычица, Артемида! Где твои стрелы?25

Эта сцена поразительно похожа на ту, что так часто встречается в современных роману мученических деяниях: христианская героиня заявляет о своей готовности подвергнуться пыткам, которыми угрожает ей мужчина-палач26. Считалось, что высоконравственная самоотверженность героини перед лицом мужской агрессии, безусловно, захватит внимание читателя27.

Даже нарушение верности отсутствующему герою – решение Каллирои вступить во второй брак с ее новым хозяином (она тоже продана в рабство в ходе своих приключений) – подано как жест защиты нерожденного ребенка Херея. К тому же исключение это показано в контексте отождествления читательского желания с желанием хозяина Каллирои. В самом деле, Каллироя с самого начала «Повести о любви Херея и Каллирои» показана настолько ослепительно красивой, что другие персонажи полагают, будто оказались в присутствии самой Афродиты. И мужчины, и женщины, завидев Каллирою, замирают в вуайеристском благоговении.

Привлекательная героиня, описанная эротически заряженными фразами, позволяет определить социальное положение античного романа. Если в своей уязвимости девушка вызывает сопереживание, то ее желанность работает на объективацию, становится приманкой для читателя, тем более действенной, если читатель этот мужчина. Удовлетворение взаимного желания героя и героини, таким образом, вовлекает читателя в обновление социального порядка, которое и предлагают романы.

Обращение к самой квинтэссенции желания – подростковой истоме – было тем более эффективно, что брак рассматривался как механизм разрешения повествования. На символическом уровне стремление к браку служило средством перезапуска заданной идентичности как на уровне микрокосма, то есть индивидуума, так и на уровне макрокосма, то есть города или даже империи. Обсуждался брак как социальный институт и буквально. Роман располагал к соучастию, и в этом заключалась его особая сила, заручившись которой автор мог рассчитывать, что его читатели увидят в истории молодых влюбленных аллегорию состояния социального порядка и последуют за автором в его видении того, как порядок этот должен быть увековечен. Эта сила и ее польза как для писателей, так и для читателей пережили саму Античность.